− “Родина! Еду я на родину. Пусть кричат “Уродина!” А она нам нравится, хоть и не красавица20…”
Щетинистый и немного заросший, он и сам немного напоминает Шевчука, только очков не хватает. Таня помнит, как она слушала эту песню ещё на кассете, на старом магнитофончике, привезённом из России, хотя кругом давно уже были компакт-диски и mp3-плееры, и в Хельсинки все наперебой фанатели от клипов юного хип-хопера, танцующего в метро.
− Если честно, я там никогда не чувствовала себя своей. Я же финка только на четверть. Меня там все считали русской.
− Ты и есть русская.
− Там не было никаких проблем, кроме одной: это чужая страна. Мама привыкла – в ней карело-финской крови целая половина. А я так и говорила: у нас в Pietari21. А потом, Сусанна. В своё время она наотрез отказалась уезжать из Питера, и я знала, что ей без нас плохо. Она никогда об этом не говорила, но я чувствовала, что она очень хочет, чтобы я вернулась.
− И как тебе тут?
Таня хохочет, громко и хрипло, и ей кажется, что выпитый коньяк добавляет её смеху быдловатых ноток.
− Открой-ка оливки! Я проголодалась.
− Ещё бы! Столько энергии отдала!..
Она открывает банку, выуживает пальцами пару скользких оливок и с удовольствием отправляет в рот.
− Мм! С анчоусами! Обожаю!.. Так вот… Мы похоронили маму – она умерла от рака. У нас в роду рак передаётся по наследству. Похоронили там, в Хельсинки, потому что она, наоборот, ни в какую не хотела назад в Россию. Мы приехали в то адское лето, когда кругом всё горело даже под Питером, а по ночам вокруг фонарей летали какие-то огромные насекомые. Мне казалось, что я попала в тропики. Я была матерью-одиночкой с пятилетним ребёнком на руках. Первые несколько ночей мы не спали вообще. Сусанна наглухо закрывала окна – оттуда тянуло гарью. Потом я узнала, что здесь, на Комендани, было ещё терпимо – тут же залив всё-таки рядом. Не то что где-нибудь на Ржевке или в Колпино. Там, говорят, каждый день умирали от удушья. Сусанна ещё говорила: вот, смотрите, как горячо вас Россия встречает!.. Ну а потом мы сняли квартиру, Артуру я подобрала детский сад, работать пошла. Семён подвернулся довольно быстро. В общем, мне казалось, что я всё сделала правильно…
− А теперь, видимо, не кажется…
Сашка поджимает ноги, прислоняется спиной к стене, берёт гитару и держит её, как ребёнка, чёрную, блестящую. “Какой он бандит!” – Думает Таня, – “Ему бы к жене с сыном…”
− Пока ещё кажется. Но мне не нравится то, что происходит вокруг.
− Хочешь поговорить про Крым?
Таня морщится, а он хохочет. Уже не так быдловато, скорее по-мальчишески, и ещё нежнее обнимает гитару.
− Хрен бы с ним, с Крымом. В этом году я поняла, что испытываю отвращение ко всему, что связано с войной. Великой и Отечественной. Особенно с Днём Победы, в которой меня угораздило родиться…
− Сочувствую. Ты, наверное, должна испытывать восторг и благоговение?
− Должна, как и все. Как мой муж, например.
− Ну, ему по званию полагается, – усмехается Сашка, – А тебе-то зачем?
− Коньяк-то есть ещё?
Они допивают остатки, но Таня вдруг чувствует, что трезва, как стёклышко. Куда подевалась развязная весёлость в голосе? Куда улетучился этот приятный туман в голове, подсвеченный послеобеденным солнцем?
− Патриотка из меня, скажем прямо, хреновая. Я уже слышать не могу ни про какой День Победы. Меня тошнит от одной мысли о том, что нас вот-вот ожидает!
− Я и сам немного подблёваваю… – Сашка нехотя проводит по струнам, – Зато наша фрау просто влажнеет от всех этих бидонов и бутафорского хлеба. Она уже, небось, проверила, помещается ли её жопа в депутатское кресло, ради которого она хоть раком встанет.
− Хочется всё бросить и уйти. Как сделал Игорь.
− “Тюлень”-то? Так вперёд! Уходя, уходи.
− Я уже столько раз куда-то уходила и уезжала, что больше не хочу. Устала!
− Волка ноги кормят. По себе знаю…
− Я пока ещё не волк.
Сашка тоже берёт оливку и задумчиво жуёт. Тишина здесь какая-то особенная, не такая, как в городе. Таня вдруг понимает, что не слышит ни гудков машин, ни пиканья светофора, ни стук колёс трамвая, ни гудения лифта за стеной. Будто всё выключили и теперь впереди – чистый лист…
− Как у меня Семён недавно Артуру заявил: победители не уходят, они обращают врага в бегство! Мы же нация победителей…
− Какая мы нация победителей? Мы – нация проигравших!
− Это ты с чего взял?
Он откладывает гитару в сторону, кладёт в рот дольку лимона и, чуть наморщив лоб, продолжает:
− Мы сначала выиграли, а потом проиграли. Причём так проиграли, что сами до сих пор в ахуе. А делаем вид, что мы по-прежнему победители.
− Это ты о чём?
− У тебя вот телефон какой марки?
− Ну, айфон.
− Так. Вражеский. А машина у мужа твоего какая?
− Ауди.
