“Я не хочу, чтобы он был моим отцом”, – однажды сказала Сусанна после того, как Валера убрался восвояси. Битый час она просидела на кухне, пока мать с любовником резвились в комнате. Было слышно, как хрипло хохочет Катри и как неистово скрипит диван.
“А кто тебе сказал, что он будет твоим отцом?” – Катри чиркнула спичкой и закурила. Сигареты ей приносил тоже он. На нём держалось всё её сиюминутное счастье.
“Ты же хочешь, чтобы он был твоим мужем?”
Мать причмокнула губами и хрипло рассмеялась. Вонючий дым сигареты заполонил кухню, где такую тишину и пустоту едва ли можно было представить в довоенное время.
“Муж у меня был только один. Или ещё есть…” -
За окном валил снег, приближался Новый год. Казалось, стоит закрыть глаза, а потом открыть – и окажешься в сказочном зимнем лесу, где только сосны и снежные шапки, и санный след на укатанной дороге. Но, открыв глаза, Сусанна увидела дымящую мать с всклокоченными волосами после диванных утех.
“Я тебя ненавижу!” – проговорила она тихо и тут же повторила чётко и громко: “Я тебя не-на-ви-жу!”
“Я знаю”, – спокойно ответила Катри, докурила, стряхнула пепел в банку из-под тушёнки и туда же швырнула окурок, – “Но я надеюсь, ты когда-нибудь меня простишь”.
Слово “когда-нибудь” произносили едва ли не в каждой фразе: “когда-нибудь поедим”, “когда-нибудь поживём”, “когда-нибудь заделаем дыру в стене”… Тогда, в свои восемь, Сусанна не знала, есть ли жизнь в том, будущем Ленинграде, который когда-нибудь освободят от блокады. Однажды ей приснился сон: она совершенно одна во всём городе. Это вроде бы Ленинград, а вроде и не Ленинград. Широкий, залитый солнцем, проспект с катящимся трамваем, в салоне которого – никого – и даже вагоновожатого не видно. Длинный дом с эркерами – с крыш свисают сосульки. Сусанна идёт по ровному, свежевыметенному тротуару. Вот они, следы метлы, но кругом ни одного дворника! Все дома целые – ни следа от бомбардировки. Сусанна доходит до угла и видит… вывеску “хлеб”! Она толкает тяжёлую деревянную дверь, и оказывается в булочной. Прилавки ломятся от золотистого пшеничного хлеба, от кренделей, бубликов, обсыпанных маком, круглых булочек, присыпанных пудрой. Сусанна медленно, на цыпочках, подкрадывается к прилавку, собираясь впервые в жизни своровать. Осторожно берёт тёплую мягкую булочку и начинает жадно есть, затем хватает вторую, третью, а когда тянет руку к бублику, её будит сирена воздушной тревоги…
Выныривая в свои восемьдесят шесть, Сусанна прикладывает к замку “таблетку” и входит в парадную. И здесь стенд с объявлениями и телефонами коммунальных служб украшен георгиевскими ленточками. И в лифте на потёртой исцарапанной стенке красуется плакат под заголовком “Великая Победа”. Войдя в квартиру, Сусанна сбрасывает пальто, наскоро разувается и идёт в комнату. Там, в верхнем отделении шкафа, под потолком… Та самая коробка с тетрадями Катри, разобранная месяц назад. Лестница-стремянка, выуженная из-за занавески. Сусанна лезет наверх, достаёт коробку и ищет нужную тетрадь. Вернее, не тетрадь даже, а совсем небольшой блокнотик с надписью “Ленинград”. Страницы то исписаны, то пусты, будто Катри баловалась, как маленькая девочка: где хочу, там и пишу.
Сусанна когда-то всё это уже читала, много лет назад, и от каждой строчки её тошнило, как от нашатыря. Пузырёк она донесла почти до самого дома, найдя, наконец, урну. Связавшись со шпионом, её бравая мать наладила связь с родственниками в Ино и, таким образом, сама стала шпионкой. Но скоротечный блокадный роман уже спустя год трещал по швам.
Под Новый год Катри явилась пьяной. Сусанна стояла в коридоре и смотрела, как мать, опираясь о стену, крадётся по гулкому коридору и, словно не замечая дочь, вваливается в комнату. До этого она ни разу не видела мать такой, но сразу сопоставила знакомое откуда-то слово “пьяный” и то, что происходило перед глазами. Катри опустилась на диван, поправила сбившиеся сальные волосы и всхлипнула.
“Я тебя не-на-ви-жу!” – беззвучно повторяла Сусанна.
Катри всхлипнула ещё раз и схватилась за плечо.
“Не-на-ви-жу!” – крутилось у Сусанны в голове.
