Они взбираются наверх по узкой винтовой лестнице. “Чердак” – небольшая комната, кажущаяся просторной из-за довольно высокого потолка, образованного двухскатной крышей. На деревянном полу – ковёр почти во всю ширь, в углу – низкий топчан, на стене – постер с Кинчевым, рядом – ещё один, кажется, с Кипеловым, у окна – стол с музыкальным центром: древние “кассетники” и CD-плеер, под потолком, по разные стороны от занавесок, – две колонки.
− Я не поняла, а гитара где? – Таня потягивается и падает на топчан.
− Вон, прямо над тобой.
И правда: в самом углу, в нише, над тумбочкой, висит чёрная гитара.
− Электрическая, что ли?
− Зачем? Нормальная.
Сашка “будет” ноутбук и что-то ищет в нём.
− А почему чёрная-то? – Таня тянется и ощупывает гладкое округлое тело гитары.
− Так я видел мир. Сам красил и лакировал.
− Сыграешь хоть?
− Угу… – он ещё немного возится с ноутбуком, пока, наконец, не раздаётся музыка: тяжёлая, густая. Что-то из того самого рока, “влитого” в эти колонки, кассетник и постеры.
Сашка, наконец, отрывается от ноутбука, разбегается и прыгает к Тане на топчан. “Дача. Чердак. Гитара…” – проносится у неё в голове, и она снова проваливается в свои шестнадцать и оказывается в таком же мае, в таком же доме с винтовой лестницей и двускатной крышей, в том же мире, на том же Карельском перешейке, с не дающими покоя названиями Яппиля, Мюллюпельто, Саккола, Майнила, Местерьярви. Названия сыплются и сыплются. Закрыв глаза, Таня проваливается куда-то ещё глубже и чувствует смолистый запах сосновых веток, ощущает босыми ногами колкую тёплую землю, усыпанную рыжими иглами, слышит плеск воды. Ей вдруг кажется, что она сейчас рухнет и покатится, словно перекати-поле, но Сашка держит крепко, и с ним так легко и надёжно, как ни с кем другим.
− Жарко тут, – шепчет он, щурясь и откидываясь на спину.
Комнату заливает яркий свет. Солнце успело переместиться и теперь заглядывает прямо вовнутрь, в их скромное деревенское жилище.
− Пить охота, – улыбается Таня, чувствуя, что снова счастлива впервые за несколько лет.
− Пить или выпить?
− О! Мы же забыли про коньяк!
− Я всегда о нём помнил! – Сашка срывается и бежит босиком вниз, по ступеням винтовой лестницы, словно ребёнок, который спохватился любимой игрушки.
Он возвращается с бутылью коньяка, двумя рюмками, круглой коробкой сыра, лимоном и банкой оливок. Наполняет рюмки.
− Можно, я тебя ещё раз обниму? – просит Таня.
Сашка зарывается носом в её плечо, покалывает щетиной, а она обнимает его, словно младшего брата, которого у неё никогда не было. А потом он снимает со стены гитару и играет Цоя, Кинчева, Шевчука. Голос у него – негромкий, бархатистый, как этот самый коньяк, как этот сыр, привезённый из-за бугра. Вряд ли эта музыка и эти слова где-нибудь звучали бы лучше, чем здесь, в двух верстах от Комендани. Наконец, они чокаются и пьют. Коньяк отличный! Мягкий, отдающий едва ощутимой сладостью.
− Жене ты своей тоже пел? – спрашивает Таня и пьёт до дна.
− Ага, и сыну. Колыбельные, – он ударяет по струнам, – “Засыпай, на руках у меня засыпа-ай…”
− Они у тебя бывают?
− Нет, я к ним езжу, в Финку.
− В Хельсинки?
− Нет. Подальше немного.
− В Турку?
− Это секретная информация. Знают только самые близкие.
− Угу. Так, значит я ещё не самая близкая?
− Ты на правильном пути, – Сашка приближается к Тане и целует в губы.
− Вообще-то я замужем, – отстраняется Таня.
− Я тоже не разведён. Официально.
Он снова наполняет бокалы. Таня проводит по гитарным струнам, и они отзываются громким отрывистым звуком.
− Значит, ты прячешь семью в Финке, а сам водишь домой любовниц? – ехидничает Таня.
− Нет мне прощения. Земля меня выбросит на ближайшем повороте. Давай за потерянный рай!
Они чокаются и пьют.
− Когда-то это был наш с пацанами любимый тост, – Сашка ставит рюмку и снова садится рядом, – Ну дай поцелую-то…
Пахнет дымом. Ощущая на Сашкиных губах вкус коньяка, Таня всем телом чувствует весну. Май всегда пахнет кострами, кто-то жжёт прошлогодние листья, и запах проникает в деревенский дом через приоткрытое окно, через дышащие стены, через дымоход.
− Я вот думаю, – Таня утыкается в Сашкино плечо, – Могли мы где-нибудь пересекаться, когда я жила в Хельсинки?
− Разве что на станции метро Камппи. Я там садился на автобус, чтобы уехать к своим.
− Я не очень люблю центр. Это какой-то недо-Питер. Я жила в Вуосаари. Там сосны и море.
− А это где?
− Это ближе к нам, конечная станция метро.
− Сколько лет ты там прожила?
− Пятнадцать. А твои давно там живут?
− Три года уже.
− Сами туда захотели?
− Так сложилось. Там безопаснее. Здесь с ними может случиться всё что угодно. Я же бандит, – он снова немного быдловато хохочет.
− Вот уж никогда не думала, что свяжусь с бандитом. Дай-ка мне сыра!
− А тебе чего там не жилось-то, в твоих соснах у моря? На родину захотелось?
− Жахочелось, – кивает Таня с набитым ртом.
Сыр настоящий, тающий во рту. Когда-то такой можно было купить почти в любом питерском супермаркете. Теперь это – заграничный гостинец, как в советском детстве. Сашка снова ударяет по струнам.
