− Вражеская. У меня Тойота, тоже вражеская. Хотя первая была родная “Девятка”, но она лучше всего годилась на металлолом. В метро у нас на каком языке станции объявляют? “The next station is Komendantsky Prospekt”. Интересно, в метро Вашингтона объявляют станции на русском? У нас как телевизор ни включи – обязательно какой-нибудь американский фильм. Интересно, в Штатах показывают по ящику русские фильмы? Или советские, может быть? Вот у нас и остался один космос и Великая Отечественная.
− Ну, ладно, у нас ещё есть русская литература…
− …и русский рок тогда уж.
− И армия. Я это от мужа почти каждый день слышу.
− Воевали мы всегда хорошо. А хули толку? Вон, пол-Карелии оттяпали у финнов и во что её превратили? Ты давно в Выборге была?
− Давно. Я обычно мимо проезжаю.
− Да зачем так далеко ехать? Вон тут за Зеликом такая глушь начинается! А у финнов это была самая развитая часть страны.
− Предлагаешь вернуть? – усмехается Таня.
− Нет, не предлагаю. Хули землёй разбрасываться! Надо просто дать людям возможность жить нормально.
Таня встаёт с топчана и снова ощущает себя немного пьяной.
− Отвезёшь меня домой?
− К мужу-то?
− К кому ж ещё?
− Отвезу…
Свет и стекло. Тёплый воздух обдувает, когда проходишь через самораздвигающиеся двери. В детстве Сусанна знала: дверь сама открывается и закрывается только в сказке. Ну или от ветра, как калитка в брошенном доме. Изнутри свет пронизывает всё: витрины от пола до потолка, вывески, прозрачные бортики, за которыми открывается бездна с уходящими вниз эскалаторами. Всё это уже давно не воспринималось как чудо, но Сусанне по-прежнему были привычнее тесные затоптанные магазинчики с вывеской “кулинария” или “бакалея”, вонючий рыбный отдел, где в белой эмалированной миске плавают тошнотворные рыбины. Сколько лет уже не видно ничего подобного? А она до сих пор входит в супермаркет или торговый центр как в актовый зал.
Слово “подарок” было когда-то и вовсе почти незнакомо. Вернее, так: в раннем детстве Сусанна знала, что подарок – это новая кукла или платье. Потом, в войну и блокаду, подарком могла быть лишняя пара сухариков, но слово как-то вышло из обихода и вернулось только после войны. Но максимум, что можно было дождаться от Катри, – деньги – на мороженое, газировку, конфеты. В общем, за всю жизнь Сусанна так толком и не научилась выбирать и дарить подарки. Она становится на эскалатор и едет наверх, к выглядывающим из-за колонны манекенам, одетым в яркие летние платья с глубоким вырезом. Неужели Таня носит такие платья?
Сусанна заглядывает в пластмассовые лица, словно пытаясь получить ответ, и идёт дольше – мимо выставленных за стеклом туфель, мимо разноцветных чемоданов, мимо ещё одних манекенов, на которых красуются майки и шорты. Скоро лето…
“Летом снова должно быть полегче”, – говорила Катри, – “По крайней мере, не придётся ничего жечь…”
Кажется, это была уже вторая блокадная зима. После лета и осени, которые пришлось почти безвылазно провели в подвалах (бомбили столько, что Сусанна научилась засыпать даже вой сирены), – они с матерью вернулись в практически пустую безжизненную квартиру. Соседка баба Нина умерла ещё на pääsiäinen22, и с тех пор её комната пустовала. Оставались пустыми и другие несколько комнат. В оставшихся теплилась какая-то жизнь, но коридор был теперь таким гулким, что, если крикнешь, раздавалось эхо. На месте сундука, стоявшего почти у самого входа в кухню, темнел широкий прямоугольник. К тому времени Сусанна многое забыла: забыла, что когда-то ходила в магазин за хлебом, ела мороженое в Таврическом саду, укладывала спать новую куклу, забыла, что когда-то у неё был папа, забыла, как выглядит мир с высоты его плеч…
“Летом снова посадим капусту на Марсовом поле”, – говорила Катри, выкладывая на тарелку квашеную капусту, – “Картошку посадим…”
В ванной теперь стояли банки с маринованной морковью, свёклой, в кухне у окна на полу лежала картошка. Сусанна чувствовала, что уже не умрёт. Но не одно, так другое. Однажды Катри вернулась домой с большим синяком под глазом.
“Валерка”, – объяснила она.
В тот день Сусанна впервые почувствовала этот сладковатый запах, исходивший от матери: запах спирта. Катри не то чтобы была пьяной. Она вполне уверенно держалась на ногах и даже начала подметать пол, что обычно поручала дочери. Но тут взялась так рьяно мести, выдвигала стулья, приподнимала диван, забиралась под стол…
“За что он тебя побил?” – спросила Сусанна.
“За то, что любит очень сильно”, – глубоко вздохнула Катри и вымела из-под стола огромный пушистый ворох серой пыли.
Она по-прежнему пропадала в своей больнице, уходила на сутки, а то и на двое, и Сусанна часто проводила одна длинные холодные ночи. После того синяка мать привела Валеру дня через три. Как ни в чём не бывало, вывалила на сковородку тушёнку, которую он принёс с собой, и кухню наполнил запах жареного мяса. Такого эти стены не помнили с мирных времён.
“Лучше бы финской принёс”, – проворчала Катри, мешая всю эту невообразимую вкуснятину, от которой живот, наверное, готов был разорваться.
Валера строго взглянул на Катри.
