Серёгин закрыл глаза. Опять. Опять это сучье сознание не отключается, макает в боль и смотрит.
В какой-то момент чуваки в балаклавах схватили Серёгина — у него уже совсем не было сил сопротивляться — и заправили его в стоявшую рядом машину. Один сказал — «Катюшу». Параллельно отодрали от тела напитавшуюся кровью рубаху. Ноги сжало ремнями, руки защёлкнулись в металлические кандалы.
— Давай… верхнюю, — добралась часть слов. — …товарищу …девичью честь.
Последние слова Серёгин, скорее, угадал — на лицо упала резиновая накладка, зажавшая нос и рот и сильно надавившая на глаза. Серёгин хотел заорать, но пошевелить губами было невозможно — он издал только какое-то глухое бульканье. Задёргался, пытаясь вдохнуть, но резина плотно перекрывала доступ воздуха. Серёгин стал отчаянно трясти головой, но от его усилий бугры накладки только врезались в глаза уже совершенно нестерпимо.
Боль была красной, обжигающей отовсюду, кусающей полным ртом. Каждое движение, глотание, усилие отзывались цветными всполохами. Серёгин задыхался, задыхался, задыхался, задыха… Кто-то отдёрнул клапан в районе рта, и Серёгин сумел схватить пару глотков. И тут же всё началось по новой.
Только на шестом цикле накладку отодвинули от лица, и внутри плавающих красно-белых кругов перед глазами возник Ромбо.
— Хватит? — спросил он.
— Фашисты совсем, — выдавил Серёгин. «Фашисты» получились так себе, язык слушался только частично.
— Ага, — сказал майор Лёха, — ясненько. Добавьте ему, сколько у нас за фашистов.
Они схватили его за руки, один в балаклаве зажёг зажигалку и показал пламя Серёгину.
— За фашистов, — глухо заухал он.
«Пусси райот» неспешно подошёл вплотную к пленнику и дважды ткнул зажигалкой, подпаливая ему подмышки. Волосы вспыхнули, кожу облизнуло горячим маслом. Хотелось оторвать себе руки, выбросить их и баюкать оставшееся тело. Серёгин захрипел остатками накопленного в организме крика, и наконец-то отключился.
Ему виделось большое жаркое солнце, которое росло на горизонте, постепенно заслоняя всё оранжевое небо. Оно наползало слева, угрожающе шевеля протуберанцами, словно бы перекочевавшими из детской книжки — условными, какими-то даже тряпичными. Ещё Серёгин видел свою руку и кусок спины, которые находились внутри красно-белого оленьего свитера. Серёгин как будто поднимал руку, и от этого усилия уже становилось жарко. А свитер тем временем впивался в спину, распадался на шерстяных насекомых и лез под кожу.
Серёгин дёргался, чтобы сбросить их с себя, но ничего не выходило. Тогда он обернулся и подставил солнцу спину…
Он несколько раз на мгновение выныривал из огненного пламени в какой-то нереальный тёмный подвал, но тут же возвращался обратно, и убийца-солнце снова начинало подъедать его кожу.
Это было навсегда. Собственно, ничего кроме этого никогда и не было. А потом его окатило холодной волной. Солнце погасло, и ничего не осталось. Только темнота подвала.
Серёгина отвязывали-расстёгивали. Он приоткрыл сожжённые глаза и зацепил взглядом штанги с резиновыми дилдаками. Это что, и меня на таком же прокатили, подумал Серёгин. Он не помнил.
— Ты всё ещё не соображаешь, пидор, — прилетел из поднебесья голос майора Лёхи. — За кого ты жопу рвёшь? За этих обдолбанных нариков? За сто баксов, которые тебе сунули?
В гражданской жизни Серёгин отвечал на этот вопрос — за себя. С собой, если повезёт, ещё как-никак жить. Но сейчас он и правда не смог бы ответить. Даже если бы был в силах. И он прошептал:
— Давай… подпишу.
— О, — сказал Ромбо, — вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я.
— Позвоню… сначала.
— Подпиши, потом будем звонить. Обзвонимся.
— Не-а, — сказал Серёгин. — Позвоню… что не скончался… у тебя скоропостижно (получилось «копостишто»).
Майор Лёха растянул добрососедскую улыбку.
— И кто же наш далёкий друг?
— Коллега («коллеа»).
— Не, — сказал майор, — интервью потом. Журналистам не звоним.
Серёгин наморщил лоб. Пожевал губами, перебирая неведомые звуки. С тяжёлым выдохом закрыл-открыл глаза.
— Давай лучше женщине («шеньщиэ»).
— Давай, — легко согласился Ромбо. — Женщине — всегда приятнее.
Серёгин показал, что нужна ручка. Накарябал Наташкин телефон.
Один балаклавный, получив бумажку с номером, побежал «пробивать».
Сидели напротив друг друга с майором.
Точнее, Серёгин почти лежал, а может, и висел на стуле.
— Дай анальгина, — попросил он.
Майор Лёха и второй балаклавный заржали.
Но у майора всё же нашёлся нурофен.
Серёгин проглотил капсулу и глоток воды — и почувствовал, что нестерпимая боль возвращается с той же скоростью, с какой вода прокатывается по внутренностям.
Грустный «пусси райот» вернулся, что-то сказал на ухо Ромбо, и тот снова уставился на Серёгина.
— И кто же эта женщина? — заинтересовался он.
Это «кто» он произнёс, скорее, с «х» — «хто», очевидно, косплея каких-нибудь деревенских детективов.
— Позвони-ка ты лучше другой.
— Чего это? — спросил Серёгин, слыша своё «щео».
— С того, что не надо пока звонить судейским, сами разберёмся.
Серёгин попробовал сглотнуть, получилось так себе.
