Он с какой-то внезапно пробившейся сквозь боль ясностью сообразил, что вот сейчас и двинет кони. Эти двое ментовских «пусси райот» ещё побубнят, и всё выключится. Ему и здесь не стало страшно. Разве только сделалось жалко, что слиться придётся скомканно и нелепо. А с другой стороны — а ты, дружище, надеялся на долгую перестрелку и чеку от последней гранаты в руке?
Серёгин решил смотреть в одну точку, думая по возможности о чём-нибудь рождественско-новогоднем. Он упёрся взглядом в ножку пыточной машины и стал вспоминать снежинки из блескучей бумаги. Арсюха как-то очень смешные вырезал — где лучами были дартвейдеровские шлемы… Или вот тот же Арсюха — совсем ещё ползунок в костюмчике с ракетами — пробует рвать и, конечно, тут же есть красно-зелёную обёртку на коробке, в которой для него запрятана лошадка. В смысле, олень. Белый такой, Марине больше олень понравился… А ещё есть такое воспоминание: Серёгин лежит на траве около Saints Peter and Paul Church под большим деревом. Тепло. В вязаной жилетке даже жарко. Глаза закрыты, но солнце, декабрьское калифорнийское солнце, всё равно течёт сквозь крону прямо на закрытые веки. И растекается, растекается. Надо бы надеть очки, чтобы не подпалиться, но это бежать…
— Ты отчётливо меня слышишь? — спросил голос Ромбо. — Или ещё громкость подкрутить?
Серёгин в воспоминании открыл один глаз, чтобы увидеть — солнце накапало и на церковную крышу, и теперь течёт по ней медленной жирной волной. Как масло. Нет, как разбитое яйцо…
Серёгина снова тряхнули. Или тряхнуло. Здесь, в Сан-Франциско, это в порядке вещей.
— Голову ему завяжите, — распорядился Ромбо, — а то течёт как из разбитого яйца.
Серёгин, точнее его остатки, высыпался из воспоминания обратно в каземат. Майор Лёха сидел напротив на железном стуле, у которого вместо спинки были несколько сваренных арматурин.
— Ребята мечтают устроить тебе «зарницу», но я пока не даю — вдруг это слишком много фейерверка для твоей жопы? Я говорю, он шустрый, сообразит и так, что на подвале не надо ломаться. На подвале никто долго не ломается. Тут надо в секунду со всем согласиться, чтобы не было мучительно больно.
Перед майором поставили стул, который выполнял обязанности стола, на нём лежали бумаги.
— Ознакомься, — пригласил Ромбо, — потом поумираешь.
Оценив кондицию Серёгина, майор Лёха сам придвинул стул-стол к нему вплотную и снова сделал приглашающий жест.
Серёгин, которому только что перевязали голову, опустил взгляд. Перед ним оказались бумаги, засиженные буквами. Различить слова не было никакой возможности, они переплетались паучьими ногами, наползали друг на друга и мерзко шевелились сплошным насекомым ковром.
— Что это? — поморщился Серёгин, облизывая губы и параллельно пытаясь определить, сколько зубов пострадало.
— Показания твои, — сказал майор Лёха, — ты нам надиктовал перед тем, как упал неудачно.
— Прочитай, — попросил Серёгин.
— Да без бэ. Я, Серёгин Алексей Валерьянович, проживающий по адресу… паспорт… имею желание заявить о преступных действиях. Неделю назад, 24 сентября, ко мне обратились граждане… тут ты как-то неразборчиво, потом добавишь имена… которые предложили мне ввиду денежного вознаграждения составить и распространить в городе Новосибирске и Новосибирской области ЭрЭф печатные материалы клеветнического характера в отношении органов обеспечения правопорядка и следствия, призывающие к изменению государственного строя ЭрЭф насильственным путём. Имеющие также призыв поддерживать и вступать в террористические организации, являющиеся организаторами свержения законных органов власти ЭрЭф и организаторами террористических акций устрашения…
— Я где-то на желании заявить сбился, — хрипло сообщил Серёгин.
— Да что ты говоришь, — подмигнул ему майор Лёха. — Помогите товарищу! — это уже чувакам в балаклавах.
Серёгин закрыл глаза.
— На случай, если у тебя потом будут проблемы со слухом, — сказал голос Ромбо, — можно два раза кивнуть, я буду знать, что ты на пути к исправлению.
Серёгину что-то сунули в уши, а самого плотно зафиксировали на стуле — чтобы не дёрнулся. Он против воли (так-то знал, что не надо готовиться к боли, сжиматься, представляя, откуда она придёт, — но на такой дзен не многие способны) стал пытаться представить, что это за дрянь мастрячат «эшники».
Не дожидаясь его догадки, «пусси райот» запалили спички.
Серёгин насколько смог замотал головой, часть факела даже обсыпалась на пол, но огонь уже начал жрать кожу.
Серёгин закричал.
— Вспомнил, как подписывать? — поинтересовался Ромбо.
Серёгин сквозь боль снова попытался мотнуть головой, заставляя себя представлять лёд. Он отрывает от замёрзшего подоконника сосульку и всаживает её майору в нос. Делает из него снеговика.
Ромбо ещё что-то говорил, Серёгин услышал «горелый свет», но, скорее всего, ему показалось.
Боль была адская. Она растирала уши огромными жерновами, и лезла-лезла в мозг нестерпимым жалом. Серёгин закашлялся от крика, и его ещё пару раз ударили под дых.
Ромбо опять говорил, но его не было слышно.
