– логическими выкладками («учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствуют беспорядку»);
– историческими примерами (жестокость Борджиа в Романье);
– полемическими рассуждениями (характеристика человеческой сущности в политике). Вообще Макиавелли не был абстрактным теоретиком. Он был политиком и человеком страсти[491];
– советами государю, сделанными так, будто спорный тезис уже является доказанным. В какой-то мере данный прием отчасти совпадает с тем, который впоследствии использовал в своих художественных произведениях Даниэль Дефо, который уснащал свое произведение подробностями (хотя бы как сделать глиняный горшок – и это притом, что сам писатель никогда гончарством не занимался), дабы заставить читателя поверить в написанное. Так и Макиавелли, осторожно введя свой постулат о необходимости жестокости, вроде бы между делом переходит к практическим выводам для государя, каким образом сделать эту черту правителя менее опасной для его правления.
В данном отрывке мы имеем дело как раз с четвертым приемом. Автор придает своему основному тезису практическое начало, советуя, что именно нужно сделать для того, чтобы избежать ненависти со стороны подданных и тем самым сохранить свою власть.
Исходная мысль Макиавелли в комментируемой сейчас части его работы была, между тем, абсолютно неприменима для российской политической культуры. Государь просто не мог внушать ненависть обществу – это было исключено. Ни Иван III, ни Иван Грозный, ни Петр I, ни даже Сталин не вызвали у масс такого чувства.
Страх – да, ненависти не было. Причины этого явления должны исследоваться особо и не в этой книге.
По Юсиму: «Но когда государь занят войском и управляет множеством солдат, необходимо совершенно не обращать внимания на упреки в жестокости, без которых никогда не удавалось поддерживать в войске единство и боеспособность. К удивительным деяниям Ганнибала причисляют следующее: в его огромном войске, состоявшем из разноплеменного множества людей и вступившем в чужие земли, никогда не возникало междоусобных беспорядков или мятежей, как в благоприятных, так и в бедственных обстоятельствах. И это можно приписать только его бесчеловечной жестокости, которая, в сочетании с другими доблестными качествами, всегда заставляла солдат уважать и бояться его, а не будь он жестоким, всех его достоинств для этого было бы недостаточно. Но недальновидные писатели, восторгаясь вышеназванной дисциплиной, порицают главную ее причину».
Здесь Макиавелли прибегает к историческому обоснованию действенности жестокости у государя. Пример выбран не совсем удачно, поскольку Ганнибал никогда не был государем, и нет ни одного достоверного примера его «бесчеловечной» жестокости, обращенной к своим воинам. Хотя дисциплина в его войске действительно была жесточайшая, полководец сочетал ее с дипломатичными шагами, завоевывая на свою сторону преданность армии.
Обратим также внимание, что под «недальновидными писателями» почти наверняка имеются в виду древнеримские авторы. Если это так, то Макиавелли впервые вступает с ними в прямую полемику.
