Имеется в виду первое посольство Макиавелли во Францию в ноябре 1500 года. Кардинал Руанский, Жорж д’Амбуаз*, был соратником короля еще в то время, когда тот был пока еще только Людовиком Орлеанским. В момент, о котором говорит флорентийец, он – полномочный представитель Людовика в Италии, наделенный властью принимать решения от имени короля. Позиции флорентийца на переговорах оказались очень уязвимы из-за двусмысленной политики Синьории, всячески затягивавшей время. Кардинал в результате даже угрожал Макиавелли[233]. Разумеется, у нас нет никаких оснований полагать, что приведенный выше разговор является вымышленным. Кажется, что, будучи дипломатом, к тому же представителем слабейшей стороны, флорентийец едва ли должен был идти на то, чтобы раздражать французов подобной критикой. Видимо, в этом случае он поддался чувству интеллектуальной свободы и не позволил своему высокопоставленному собеседнику взять верх над собой в споре. И еще в данном эпизоде видно, что автор «Государя» считал себя больше политическим аналитиком и политическим советником, чем внешнеполитическим переговорщиком. Во всяком случае, в момент написания «Государя».
Если говорить о сути сказанного Макиавелли в конце фразы, то речь идет о необходимости учитывать баланс сил в своих действиях на международной арене. И еще автор «Государя» имел здесь в виду, что опрометчиво и неумно для государства самому способствовать нарушению соотношения сил в пользу потенциального противника. Для автора «Государя» весьма характерно, что этот принцип он ставит выше верности слову, предыдущим договоренностям, дипломатическим обязательствам и прочему. Недаром устоялось клише: Макиавелли отделил государство от теологии и метафизики в попытке создать автономию для политики, но сделал это за счет этического и культурного среза[234].
Это одно из ключевых обобщений Макиавелли. В данном переводе с итальянского оно выглядит неоднозначно. В переводе Марка Юсима данный отрывок читается следующим образом: «Опыт показал, что Франция способствовала росту влияния в Италии Церкви и Испании, и это привело к ее собственному краху. Отсюда можно извлечь общее правило, почти непреложное: кто делает другого могущественным, тот погибает, ведь наделять могуществом можно с помощью либо силы, либо умения плести интриги, а оба этих качества вызывают подозрение у ставших могущественными людей». По Михаилу Фельдштейну: «Отсюда вытекает общее правило, которое никогда или редко оказывается ошибочным: кто помогает могуществу другого, тот погибает, ибо могущество это создано им искусством или силой, а то и другое вызывает подозрительность того, кто могущество приобрел». Судя по заметкам на полях сохранившихся рукописных копий, этот тезис вызвал интерес у первых читателей «Государя»[235].
Интересно сравнить это замечание с описанием Макиавелли в «Истории Флоренции» отношения клана Медичи к семейству Пацци, которое поддерживалось папой Сикстом IV в ущерб правителям Флоренции[236]. Смысл идеи Макиавелли совершенно ясен: в политике не следует укреплять силы кого бы то ни было, кто может представлять потенциальную опасность. Позитивного ответного отношения не будет, реакция в конечном счете обязательно окажется негативной. Кажется, что эта максима больше распространяется на межличностные отношения, но флорентийец счел возможным применить ее и к международной политике.
В заключение – одна ремарка. Есть целый ряд авторов, которые выводят значительную часть максим флорентийца из работ его предшественников. На мой взгляд, это своеобразная интеллектуальная игра, редко когда имеющая отношение к взглядам Макиавелли. Например, в случае с «общим правилом», которое дал в конце данной главы автор «Государя», имеется точка зрения, что оно имеет прямое отношение к аристотелевскому совету тиранам, данному в «Политике»[237]. Проблема здесь не только в том, что Аристотель имел в виду несколько другое[238]. Основное возражение сводится к тому, что вполне возможно прийти к сходным мыслям из анализа схожей ситуации без прямого заимствования идей другого.
