Здесь следует особо подчеркнуть, что все свои способы Макиавелли рассматривает с той точки зрения, что они будут реализованы режимом единоличного правления. Подтверждается это и соответствующим пассажем из «Рассуждений», когда автор настаивает на том, что «почти невозможно заложить хорошие основы республики или монархии либо целиком преобразовать государственное устройство, действуя не в одиночку; только один человек может замыслить и осуществить подобное предприятие. Благоразумный основатель республики, помышляющий не о себе, а об общественном благе, не о наследственной власти, но об отечестве, должен добиться безраздельного господства; и никогда мудрый человек не подвергнет его осуждению за те чрезвычайные меры, к которым он прибегнет при заложении основ республики или монархии».[249]
Стоит еще раз выделить прагматичность Макиавелли. В его постулатах речь совершенно не идет об этике или нравственности. Как и прежде, они выводятся «за скобки». Автор сам формулирует себе задачу и дает ответы, каким может быть решение или решения поставленной проблемы.
Речь наверняка идет о строе, созданном в Афинах после поражения в Пелопонесской войне – так называемой тирании Тридцати. Фактически данный тезис подразумевает, что завоеватель создает что-то вроде протектората или вассального государства, причем делает это путем смены не узкой правящей группки, а типа правления в целом. Макиавелли обращает внимание на несовершенство режима «доверенных лиц» с точки зрения удержания власти. Действительно, спартанское влияние в Афинах закончилось с реставрацией демократического строя.
Обратим внимание, что здесь Макиавелли не начинает, как может показаться, противоречить своему же собственному тезису о предпочтительном способе удержания власти в завоеванной стране. В переводе Марка Юсима приведенный выше соответствующий отрывок звучит следующим образом: «Самый лучший способ удержать город, привыкший к вольности, если ты хочешь сохранить его в целости, это использовать его собственных граждан». Однако нить рассуждений автора «Государя» неожиданно начала вести в другую сторону и в течение некоторого последующего времени он будет настойчиво доказывать, что для сохранения власти в завоеванном городе лучше все-таки его разрушить.
С точки зрения современной историографии сравнения Макиавелли, очевидно, будут признаны рискованными. Вообще для данного автора было свойственно подкрепление максим последующими историческими примерами или логическими рассуждениями (впоследствии мы с этим многократно столкнемся). Роберто Ридольфи писал, что у Макиавелли обращение к прошлому оборачивается попыткой привлечь историю в качестве «наставницы жизни».[250] Сделаем здесь, правда, в очередной раз ремарку: в своих исторических примерах флорентийец далеко не всегда был точен. (Об этом писал еще Гвиччардини). Скорее, он подгонял эти примеры под свои тезисы. Правда, подобный метод давно уже распространен в политической науке.
Как бы то ни было, далеко не все случаи доказательств были точны. Автора это ничуть не смущало. Создается ощущение, что он временами сознательно шел на некоторые искажения, поскольку был убежден, что его основная мысль является правильной. Иными словами, речь идет об осознанном приеме, направленном на то, чтобы убедить аудиторию.
Впрочем, о его подходе к историческим событиям для подтверждения своих политических постулатов уже говорилось немало. А так следует заметить, что только Капуя, ставшая на сторону Ганнибала во время второй Пунической войны, пережила разрушение и впоследствии была восстановлена, а вот Карфаген и Нуманция – нет. Правда, при императоре Августе Нуманция была возрождена, однако это был уже не тот город и не то население.
Как бы то ни было, в этом отрывке Макиавелли доказывает, что для удержания власти в завоеванном государстве желательно тотальное разрушение существовавшей государственной системы, не говоря уже о репрессиях против потенциальной оппозиции.
