Вот одна трагическая запись из дневника Кюхельбекера: «Если человек был когда несчастлив, так это я; нет вокруг меня ни одного сердца, к которому я мог бы прижаться с доверенностью» (Акша, сентябрь 1842 г.).
Кюхельбекер, критикуя элегию, перечислял образцы ее пошлого словаря: мечта, призрак, мнится, чудится, кажется, будто бы, как бы, нечто, что-то:
«Прочитав любую элегию Жуковского, Пушкина или Баратынского, знаешь все… Чувство уныния поглотило все прочие [эту фразу Пушкин цитирует в предисловии к первой главе, 1825]… Картины везде одни и те же: луна, которая — разумеется — „уныла и бледна“, скалы и дубравы, где их никогда не бывало, лес, за которым сто раз представляют заходящее солнце, вечерняя заря, изредка длинные тени и привидения, что-то невидимое, что-то неведомое, пошлые иносказания, бледные, безвкусные олицетворения Труда, Неги, Покоя, Веселия, Печали, Лени писателя и Скуки читателя; в особенности же — туман: туманы над водами, туманы над бором, туманы над полями, туман в голове сочинителя…»
Суть всего этого Кюхельбекер, как я понимаю, позаимствовал в одной из двух статей о Байроне, подписанных «R» [Этьен Беке], опубликованных в «Journal des d'ebats» (Париж, 23–24 апреля и 1 мая 1821 г.): «Vous pouvez ^etre s^ur d'avance qu'il y a un vague ind'efinissable dans leur figure, du vague dans leur mouvements, du vague dans leur conduite, parce qu'il y a beaucoup de vague dans la t^ete du po`ete»[576].
Ср. описание элегий Ленского в гл. 2, X.
6 Отдельное издание четвертой и пятой глав дает нам или вместо и.
14Пишите оды… — Первой одой в русском силлабическом стихосложении была «Ода на взятие города Гданьска» Василия Тредиаковского (1703–1769), изданная в 1734 г. в виде брошюры. Это преднамеренное подражание «Оде на взятие Намюра» («Ode sur la prise de Namur») Буало (1693). Тредиаковский также следовал Буало, различая две главные разновидности оды, хвалебную и нежную, и защищая в них лирический (красный, то есть красивый) беспорядок. Героическая ода была первой формой, которую принял русский лирический стих начиная с ломоносовской «Оды на взятие Хотина» (написанной в 1739-м и изданной в 1751 г.), которая проанализирована в Приложении II «Заметки о просодии», где я обсуждаю торжественное вхождение в Россию четырехстопного ямба, с последующим усвоением немецкой просодии и французской строфической формы. Эта красивая strophe de dix vers[577]по количеству слогов тождественна четырехстопному размеру; придумал ее Ронсар (например, строфа I из оды в пятьдесят семь стихов, начинающейся словами «Comme un qui prend une coupe»[578], сочиненной в 1547 г. и опубликованной в первой книге его «Odes» в 1550 г. в «OEuvres», ed. Cohen, vol. 1, no. II), а популяризировал Малерб (Malherbe). Она состоит из quatrain `a rimes crois'ees[579] abab и двух трехстиший с рифмовкой eeciic (порядок мужских и женских рифм иногда обратный: babaccedde), a количество слогов — семь или восемь, не считая женских концовок. Прекрасный образец (который к тому же и интонирован по-онегински — с характерными перечислениями) — «Sur l'attentat commis en la personne de Henry le Grand, le 19 D'ecembre 1605»[580] Малерба. Вот его XVIII строфа (цит. по: La Po'esie de M. de Malherbe, ed. Jacques Lavaud, Paris, 1936–1937):
Soit que l'ardeur de la priereLe tienne devant un autel,Soit que l'honneur `a la barriereL'appelle `a d'ebattre un cartel;Soit que dans la chambre il m'edite,Soit qu'aux bois la chasse l'invite,Jamais ne t'escarte si loin,Qu'aux embusches qu'on luy peut tendreTu ne soit prest `a le deffendre,Sitost qu'il en aura besoin.[581]