В элегии 1822 г., сочиненной в Кишиневе (26 пятистопных ямбов со свободной схемой рифмовки; начинается словами: «Наперсница волшебной старины…»), Пушкин описывает два обличья, в которых к нему является Муза: старая няня (стихи 5—12) и юная чаровница (стихи 18–25):
Это вновь Ульяна. Мне кажется очевидным, что лишь начиная с поздней осени 1824 г. в Михайловском Пушкин действительно начинает ретроспективно отождествлять Арину (теперь домоправительницу, бурмистершу, а в прошлом — няню сестры) с неким собирательным образом «няни моей». Итак, давайте помнить Арину, но не забудем при этом и добрую Ульяну.
8
Ср. предпоследний стих (475) в «Искусстве поэзии» Горация:
«Кого бы ни поймал он, хватает его и зачитывает до смерти» (или «убивает своей декламацией»).
В исправленном черновике вместо «трагедией» у Пушкина стоит «поэмою», а в отвергнутом черновике — «куплетами» (фр.
9—14 Еще в 1815 г у Пушкина в четырехстопном стихотворении «Моему Аристарху» (обращенном к лицейскому учителю латыни Н. Кошанскому, 1785–1831) появились следующие великолепные строки:
Опубликована только в отдельном издании четвертой и пятой глав:
Это исключительно слабая строфа. Первое четверостишие являет собой нагромождение разрозненных образов, из которых смутно вырисовывается следующее: поэт распугивает уток, декламируя свои стихи; охотник стреляет в уток, «бережно» нажимая на спусковой крючок; этот охотник крался себе лесом, а теперь поносит поэта и высвистывает своего пса.
8—9 Вместо этого вялого куплета, желая избавиться от назойливых мух (которых дядюшка Онегина давил корявым пальцем на стекле{107}: см. гл. 2, III, 1–4), Пушкин внес от руки исправление на полях своего экземпляра отдельного издания четвертой и пятой глав (опубликованных 31 января — 2 февраля 1828 г. и переплетенных вместе с главами первой — третьей и шестой):
Именно сюда, в это переплетенное собрание глав (МБ 8318), Пушкин вписал одну строку эпиграфа из Вяземского (гл. 1), эпиграф «О Rus!» (гл. 2) и слово «ведьма» вместо «ворон» (см. ком мент. к гл. 5, XXIV, 7–8).