В опубликованном тексте знаменитой политико-патриотической речи, по сути рассчитанной на дешевый эффект, произнесенной 8 июня 1880 г. на открытом заседании Общества любителей российской словесности перед истерически возбужденной аудиторией, Федор Достоевский, сильно переоцененный, сентиментальный романист, писавший в готическом духе, пространно разглагольствуя о пушкинской Татьяне как о «положительном типе русской женщины», пребывает в странном заблуждении, будто ее муж был «почтенным старцем». Он также считает, что Онегин «скитался по землям иностранным» (повторяя ошибку Проспера Мериме в «Исторических и литературных портретах» / «Portraits historiques et litt'eraires», Paris, 1874, pt. 14: «Oni'eghine doit quitter la Russie pour plusieurs ann'ees»[842]) и что он был «социально бесконечно ниже блестящего круга князя N»; все это вместе взятое доказывает, что Достоевский по-настоящему «Евгения Онегина» не читал{197}.
Достоевский-публицист был одним из тех рупоров тяжеловесных банальностей (звучащих и по сей день), рев которых так нелепо низводит Шекспира и Пушкина до неясного положения всех гипсовых идолов академической традиции от Сервантеса до Джорджа Элиота (не говоря уже о рассыпающихся на кусочки маннах и Фолкнерах нашего времени).
12…без педантства… — См. коммент. к гл. 1, V, 7.
Вариант13—14 В беловой рукописи стоит:
И слова не было в речахНи о дожде, ни о чепцах.XXIIIa, bВ беловой рукописи представлены следующие отвергнутые строфы:
ХХIIIаВ гостиной истинно дворянскойЧуждались щегольства речейИ щекотливости мещанской4 Журнальных чопорных судей.<В гостиной светской и свободной,Был принят слог простонародный,И не пугал ничьих ушей8 Живою странностью своей(Чему наверно удивится,Готовя свой разборный лист,Иной глубокий журналист;12 Но в свете мало ль что творитсяО чем у нас не помышлял,Быть может, ни один Журнал?)>XXIIIb<Никто насмешкою холоднойВстречать не думал старика,Заметя воротник немодный4 Под бантом шейного платка >;И новичка-провинциалаХозяйка <спесью> не смущала;Равно для всех она была8 Непринужденна и мила;Лишь путешественник залетный,Блестящий Лондонской нахал,Полу-улыбку возбуждал12 Своей осанкою заботной —И быстро обмененный взорЕму был общий приговор.а: 2–4 Я умудрился заменить аллитерациями собственного изготовления восхитительную игру Пушкина со звуками «щ» и «ч» в стихах 2–4:
Чуждались щегольства речейИ щекотливости мещанскойЖурнальных чопорных судей.b; 9—10…путешественник залетный / Блестящий Лондонской нахал… и XXVI, 9—10 …путешественник залетный, / Перекрахмаленный нахал… — Кроме того, что этот образ может быть связан[843] с фигурой реального англичанина Тома Рейкса, с которым Пушкин встречался в петербургском свете (см. мои коммент. к гл. 2, XVIIa — d), я допускаю, что здесь наш поэт мысленно вернулся к своим одесским впечатлениям и воспоминаниям о высокомерной англомании генерал-губернатора графа Михаила Воронцова. Эта фамилия, в соответствии с принятой в России в XVIII в. официальной манерой написания на немецкий лад, транслитерировалась как «Woronzoff», а Пушкин издевательски транслитерировал ее обратно на русский, читая «W» по-английски как «Уоронцов». Этот генерал Воронцов (1782–1856), сын графа Семена Воронцова, русского посла в Лондоне, именно там получил свое английское образование. С 7 мая 1823 г. Воронцов занимал пост генерал-губернатора Новороссии (как тогда назывались южные губернии империи) и наместника Бессарабии. В 1840-х гг. он получил должность наместника Кавказа и титул князя. В письме к Александру Казначееву, директору канцелярии Воронцова, написанном в Одессе в начале июня 1824 г., Пушкин говорил:
