О теперешнем своем житье-бытье художник и пахарь поговорили без жалоб на ко-го-то. Повспоминали о своем деревенском детстве. Природа, что надо ей, сама по себе во-круг все меняет. А мы торопимся что-то в ней переиначить, а то и просто сломать. И не сразу чуем боль от своего действа. Страдать-то от своего "сотворения" не ты сам будешь, а те, кто идет за тобой. Человеку предречено быть едину в двояком: Вере и Разуме. Вера — приятие всего сущего таким, каким оно идет от Начала. Разуму дана Всевышним воля по-стигать тайность явленного Началом. Но разум подчас забывает о том, что основ изна-чального касаться нельзя. Пытается даже созорничать — скрестить обезьяну с котом. И тем посоперничать с Творцом: вот мы какие, на лыком шиты… А что бы просто спросить у кота и обезьяны — хотят ли они этого?.. На грешной земле все прилажено к тому, чтобы отдельно были и обезьяна, и кот. Уродовать мир Божий нельзя. Иначе непременно наста-нет такое, когда все "изобретенное" самоуничтожится, и земная жизнь возвратиться к до-началу, к пустоте.
Вечерело. И в Лягушечьем озерце время от времени слышалось бульканье. То ля-гушки воздавали колыхание воды. И она освежалась движением живого, как лес ветром. В верхушках сосен и в ивняке порхали малые птахи, каркали вороны. Все жило и по-своему двигалось. Человеку и дано распознавать самоутверждение природы, самодвижущийся мир, а не пытаться в нем что-то свое смастерить. Иначе в помощь сановитому творителю действительного непременно подоспеют темные силы рушения… Стоило пахарю и ху-дожнику обмолвиться о том, как тут же что-то утробно ухнуло в лозняке. С вершин сосен всполошно взлетели вороны, дробно попрыгали в воду лягушки. По корням сосны, почти касаясь ног сидевших, прошла длинная тень, даже шевеление хвои под ее ходом обозна-чилось. Пахарь этому не удивился. Какой нечисти может нравиться, когда ее клянут. Ху-дожник насторожился, чего-то еще ожидая. Глянул вверх, в стороны. Может ворона над ними пролетела.
Оба помолчали. Дмитрий Данилович сказал:
— Верь или не верь в то, что место это нечистое, дьявольское… Так вот оно и есть. Чур, чур, чур…
— Кому и как тайны разгадывать, что вокруг нас, и в самих нас?.. — вопросом ото-звался художник. — Да и велик ли смысл в таких попытках.
Не разумней ли для своей же пользы верить в тайность, невидимость иного мира… Или уж не верить. Но тогда неверующему надо хотя бы себе объяснить, что вот это такое и от-чего?.. А наваждение — от него и верно можно только праведным трудом освободиться, как от греха усердной молитвой. Ты, Данилыч, и есть тот праведник, которому дано это осво-бождение… Скажи кому из нынешних демиургенов о том, что вам вот со Стариком Соко-ловым, да и нам тут "примерещилось" — осмеют… А может и впрямь это сигнал к делу тебе судьба подает?..
Они уходили с Татарова бугра причастными к чему-то единому общему, как заго-ворщики. От дороги, где стоял мотоцикл, Андрей Семенович оглядел Нижнее поле, озер-цо и сам бугор с соснами на нем. И как бы противореча своим уложившимся мыслям, поддался мимолетному настроению, а то и искушению черного духа, подумал вслух:
— А вроде бы и жалковато этот храм природы, нерукотворно созданный, рушить?.. А?.. — В этом "а?" было и сомнение, и недоумение. А скорее недомолвка. Храм-то чей?.. Кто вот в нем?.. И кто взывает праведника пахаря его рушить?..
Дмитрия Даниловича жалость к этому уголку своей земли тоже будоражила. Див-ная красота. Но красота, отравленная злом. Постороннему глазу это не видно, как вот не видна в хрустальном бокале вина капля смертельного яда. Зрящий и разобьет без жалости чудный бокал.
Художник не мог не отозваться на слова пахаря, остановил его жестом руки.
— Знаю, знаю, — высказал торопливо. И уже рассудительно досказал: — Сосны-то на бугре темной силой заневолены. Превращены как бы в охранное надгробие над замуро-ванной тут нечистью. Вот полюбуйтесь, какие они и не троньте их… Замыслу твоему, Да-нилыч, Божье оправдание. Красота тут у тебя новая будет, без греха, благословенная. На месте старых храмов святые отцы тоже новые возводили. У тебя и будет новый. А соснам, пожалуй, и подошел свой срок. А сам бугор с ними, это испытание воли кашей и разума.
Озаренные благими помыслами, отправились в Мохово. Сойдя с мотоцикла возле дома Кориных, художник как бы договорил свою думу:
— Помнишь, Данилыч, рассказы и толкования стариков о большом пожаре. Напасть тогда, как говорилось, тоже изошла от Татарова бугра. Огонь вдоль всей деревни и потя-нуло туда будто силой какой.
Чужое слово — добро не несет.
1
