За разговорами о житье бытье вспомнили, кого у них раньше называли и чтили "головкой". Деревенского старосту. Выше его — председатель сельсовета. Затем председа-тель РИКа. Тогда им был у них Бухарин, однофамилец того самого Бухарина, книжку ко-торого "О завещании Ленина" берег тайно отец Дмитрия Даниловича, Данило Игнатьич. Со Стариком Соколовым в нее и поглядывали… Таким головкой ныне никого не назо-вешь. Все присланы к ним незнамо и откуда. А когда чужой над тобой, то и выходит — все по-чужому. Это уже не головка, а погоняло стада. Ему и титул пристал — "Первый" в стаде. Все в угоду ему за тобой и подглядывают, затылоглазят. Дмитрий Данилович рассказал о таком затылоглазом правителе, открывшем Старику Соколову тайну Татарова бугра.
— Только тот сам, головка-то, обо всем и обо всех дознавался, а нынешние, на такое неспособные, к затылоглазию нашего брата приручают. А мы топим друг друга наговора-ми.
Слово "демиург", как его истолковал Дмитрий Данилович, тут же и упало на язык художнику. А к нему прильнуло хвостом, чем тело ползучей твари заканчивается, и вто-рое словцо — затылоглазник. И художник, по привычке мыслить образами, обрисовал та-кое диковидное чудище — сросшихся спинами волосатых близнецов. И дал ему всеохват-ное название "затылоглазый демиурген". Восторженно восхвалил Дмитрия Даниловича, что он так метко приклепал к нынешним творителям действительного их истинное про-звание, демиургены породили демиургенизм. И пояснил, откуда взялось само слово деми-ург.
— Древние греки так назвали искусного ремесленника, мастера на все руки. А ихний мудрец Сократ этим словом нарек единого творца всех вещей во вселенной и всего суще-го по промыслу Божьему. Демиург не сам Бог, а всего лишь исполнитель его воли… Но от демиурга может исходить и зло, соблазн завладеть властью Бога. Он и самих Божьих слуг не миновал. Дьявол, Люцифер, тоже из них. А в борьбе с Христом появился антихрист, рушитель благого и вечного, древние нам и предрекли таких рушителей, указав на соблазн демиурга… Мы вот совлекли с себя образ Божий и подпали под иго своих плотских деми-ургенов, человекобожков. И над нами уже властвует звероподобное затылоглазие, под-земная тьма. Но корень-то неиссякаемого рода человеческого в Добре. Оно — наш свет и Надежда, ты вот к Добру идешь. Клятое место в чистое святое поле и превратишь.
Два бывших и не в таком уж далеком прошлом крестьянина, — один ставший кол-хозником, при должности инженера, другой городской житель, художник, вроде бы со-всем другой породы человек, просидели до вечера философами на моховском бугре, про-званным Татаровым. Ствол сосны, к которой они прислонились спинами, был коряв и толст. И пахарь колхозник, и городской художник, невольно клонились чуть в стороны друг от друга. Колхозник — поправее, художнике — полевее. Как бы сама природа прови-денно их так рассадила для важного разговора. Андрею Семеновичу увиделось в этом за-бавная картинка.
— Все происходит с нами вроде как случайно, — сказал он Дмитрию Даниловичу. — Но в этой случайности всегда усматривается и резон. Для тебя, Данилыч, человека, не по-рвавшего с землей, позади — дедичей дорога, впереди — дитячей. Но вот сбили тебя с нее. А тебя все тянет к своему, как бывшего батюшку в порушенный храм. А я вроде левака от тебя. Сидим вот так, а глаз-то косим на свою Черемуховую кручу за нашей Шелокшей. Все тут родное для нас, что по правую сторону, что по левую. И твоя боль пахаря, как гвоздь в проношенном сапоге, ногу бередит. И я, приезжая домой, наяву отрешаюсь от городского снотворья, страдаю твоей бессонной хворью… А вот если нам перевернуться мысленно лицом к нашей сосне, к которой сидим спинами, то и окажется, что мы оба в середину жизни глядим… Как на середину круглого стола, на котором для всех один му-жиков каравай.
Дмитрий Данилович неторопливо обернулся к художнику. Тронув его за рукав куртки, умиротворенно отозвался:
— Середина-то у нас у всех одна — своя душа. И главные стороны одни и те же. И не две они, а как и положено — четыре. С одной стороны — больно холодно, с другой — больно жарко. С третьей — сухо, а с четвертой — ветряно. А между ними — несчетное количество полусторон, все как Творцом усмотрено. Так же несчетно много и разных дел. Коли каж-дому друг к дружке спиной стоять, то и дела такого, чтобы от него всем польза была, не дождаться… Мы вот в колхозе, а души-то наши — в россыпь. И норовим не в кучку добав-лять, а из кучки брать. Соединить-то нас может соборной верой только правда, Господь Бог. А где те, кто делом за правду. Живем-то в узаконенном обмане, а это хуже всякого вранья. Соврал, так оно и видно, а коли обманул — душу опоганил, и свою и обманутого. Наши беды — это как блики обид на нас наших предков. Мы нажитое ими во благе гневно отринули.
Художник не удивился таким рассуждениям околхозненного мужика, придавлен-ного, как прах бездыханный, тяжелой глыбой демиургизма. Из городской родни Кориных многие поднаторели в разных науках. В спорах, порой и опасных, взаимно и просвещают друг друга…