В простенке, между вторым и третьим окном от двери, висел портрет самого Якова Филипповича Старика Соколова, Коммуниста во Христе, старовера. Это все и было выка-зано в образе, в самом лике. Иван поглядел на портрет, но ничего не сказал, зная, что хо-зяин уклонится от такого разговора. Но Яков Филиппович, заметив в молчаливом взгляде Ивана выспрос себя, сказал:
— Андрей-то Семенович, Андрюха, художник наш, тут вот и сидел, и рисовал. А меня у столика усадил. Обстановка, вишь, должна соответствовать. Пишу-то, говорит, личность нынешнего мира, сохранившую себя, во завтра. Чтоќбы весь род староверов Со-коловых в ней узнавался. Так что, выходит это и не совсем я… Старики-то мои не дожили своего срока, в лютые дни господь их взял. Но жизнь и их не должна в тлене сгнить… В поќртрете сына, кой вот в пятистенке, наш род как бы уже и в другом зарождении, но от своего-то куда уйти. И он вот — мы… Марфенька свой портрет в сундуке прячет. Не велика вишь, особа, чтобы на карќтине выказываться. Уж коли, говорит, когда покойницей буду… А я вот на портрет свой гляжу, как на первого старовера из Соколовых. Уцелел-то уж видно я по то, чтобы он духом своим в нас жил. Так-то бы где без зрака Спасителя убе-речься.
Не каждого в свою комнату-келью зазывал Яков Филиппович. Только дед Галиби-хин захаживал без зова. Бывал и старец дьяк Акиндий и Марфа Ручейная. Не во вражде с миром живет Коммунист во Христе, и чего бы стеречься дела своих рук от помраченного завистью люда. Кажќдый, как узник "особой зоны", по своему и таится. Эти мысли Ивана и высказал сам Старик Соколов:
— И нет бы греха-то за собой. И отчего бы не славиться трудом своќим каждому, а вот запрет… Не на виду и выделываю овчины, чтобы умению нашему не пропасть. Казна шкуры не принимает, гниют они у люда… А я, глядишь, и сошью шубку. Двое внуков пе-ренимают мое учеќние. Оно и в городе сгодится. Из наших деревенских кого научить, так опять же, не дозволено. Да и бусурманить начнут, бобров ловить на шапки. В городах, го-ворят, на собак и кошек охота. И деда Галибихина кузнечное ремесло, без дозволения его внукам передать, кануќло. А свое в себе и умножать бы по воле с добром для пользы всей державы. Но не разумом, видать, а корыстью плоти живем.
Иван потрогал мякоть овчины, лежавшей на столе. Ровно мурлыкающеќго кота по-гладил. Ремесло в деревнях шло из рода в род. А вот они, прозываемые специалистами, не признавая умения своих родичей, проќсидели полдня за лакированными столами при пус-том балабольстве. Ютились на мягких стульях, издали повезенными. А чтобы их везти-то в лесной край к мастеровым людям. Так и изведется Рогом данный каждому свой особый дар, и оскудеет умом и сердцем понуждеќнный к тварной одинаковости человеческий мир. И пойдет жизнь по худу вопреки Сотворителю, давшему человеку разум созидателя в дление своего замысла.
Лоскут меха Иван оценил слышанным от городских теток словом:
— Товар!.. — сказал, не отрывая руки от меха, как от тепла, придя с мороза.
— То-то и оно, — отозвался Яков Филиппович, словно бы продолжая давний разго-вор. — В таком товаре наша ярославщина, вологодчина и все зимняя Русь ходила. Свои ов-цы, свои овчины, кожи и свои мастера. У нас, староверов Соколовых, все годами пыта-лось-копилось. Каким корнем, корой, что дубить-красить. И все уносится от рук, как му-сор половодьем.
3
В сенцах стукнула дверь, звякнуло душков ведро, послышались шаги. Яков Фи-липпович сказал, что Марфенька пришла. Самоварчик и постаќвит, оно и посидим за чай-ком.
Повинясь, прихватил что-то из стенного шкафа и вышел. Иван окинул взором ста-роверское жилище-келью не уходившего от себя крестьянина. Представил Якова Филип-повича, изображенного на портрете, мастером, чудодейцем в своем деле. И увиделось мысленно, как он по-турецки восседает на своем большом столе. В полотняной длинной рубахе, таких же портах. Из рассказов знал, что портные-шубники за шитьем сидят "с но-гами на столе". На коленях крой, на указательном пальце правой руки светлый наперсток. Мелькает игла с продетой в ушко суровой навощенной нитью… И вот кого-то уже радует обнова. Вспомнилась, усќлышанная от бабушки Анисьи загадка: "Идет коза из Питера, вся в боќка истыкана"… Все в том мире было сказочным, сотворенным волшебќством и волшеб-никами.
Мастеровой люд в глухую зимнюю пору расползался по деревням. Нес сказы были и небылицы, нравы добрые выказывал. Не добрых — не приќглашали, молва впереди их шла… Перебирались мастера из избы в избу, пока не обували, не одевали каждого. Сухе-ровские староверы Соколовы не отходничали. Брали на выделку добротные, романовской породы овец шкуры. Выделывали их по-своему и шили шубы, больше праќздничные. Не о наживе пеклись, об угождении человеку. Когда на ком видели ладную шубейку, выездной тулуп, спрашивали: "У староверов, поди, шили". Это и до сих пор держится в памяти ста-риков.