Яков Филиппович вернулся в свою келью переодетым во все домашнее. Оговорил-ся простодушно, что больно не привычно ему дома не в своем одеянии. Будто обмиршен-ный неподобием… Вместо костюма на нем свеќтло серая толстовка, чуть потемнее — про-сторные брюки. На ногах — мягкие овчинные чувяки, подпитые твердой кожей. Все это шло к его облику, и как бы украшалось бородой, спадающей на грудь. Привлекало опро-щенностью старца-пустынника, отошедшего от мирской суеты. И верно, что Коммунист во Христе, мирянин в вере.
Пока до чаю, присели на стулья, выделанные из прожилистого с виќтыми узорами светлого дерева. Иван знал — особая порода болотной сосны. Тоже вроде своего секрета, выведанного у природы. И надо бы мужику держаться такого своего устава — жить в мир-стве дарами земли. Не забывать праотцово, а воскрешать всякое умение. Но вот, "свое" — не "наше". Но, коли, нет в доме деревенского жителя своих поделок, то нет в нем и само-го жителя. Это уже постоялец, не творец и не крестьянин-самобытец, какого требует зем-ля кормилица. Отсюда и разного рода насмешливо озорноватые высказы зазываемых на всякие совещания стариков. И слышишь: "Сидение по конторам на мягкой подушке не для нашей мужиковой ж…"
Иван провел ладонью по гладкой стойке стула. Яков Филиппович, заќметив это, ска-зал:
— Тут вот я, как набожник в ските, душой и телом свой у себя. А в пятистенке, сы-ном обставленном, вроде в чужом аппортаменте присуќ тствием нахожусь. В гости туда и хожу, к нему и к внукам. Смотрю из любопытства телевизор, что он мне кажет… Для ме-ня-то вот и нет ничего, все с чужа и толкуется как бы в переиначивание меня… А почто бы мне по-ихнему воротить, когда по-моему и выгодней и лаќдней. — Старик Соколов ус-мехнулся тихо, про себя, и заговорил совќсем о другом: — Слышал, поди, от дедушки, то-гдашний наш зоотехник, коего прислали из МТС, Сократом меня обозвал. Я и попытался узнать, кто такой этот Сократ, что им меня охаяли… Выспросил у сына, он мне и прислал старые книги, в коих рассуждения Платона — разговоры разные Сократа… Навиду и держу, и заглядываю. Что-то вроде по-таќмошнему и у нас ныне происходит. Одно другим сменя-ется и каждый раз все неволей оборачивается. И чего бы нам того не перенять, да бы и не повторять по недоуму… — Указал Ивану на полку, где стояли книги, и досказал, с каким-то особым рассудочным смыслом: — Мудрец-то древний в водителе кобылы, как вот в ходо-вой песне извозчик назван, ровню и правителю и себе усматривал. Возница, вишь, талан-том в своем деле должен владеть, чтобы куда не надо в карете не заехать… Демиургом наречен мастер-сотворитель, у которого все усќматривается по Божьему промыслу. А еже-ли Божье творение не признавать, то и остается одно, самим идти в демиургены и богами объявиться, демиургению развести… Вишь как слово-то выговаривается: "деми-ур-ген-и-я". Все — "я", себе и "ура", зачем тут Бог… В грех вот впадаю, как хульное что говорю, ру-гаюсь… А кого ругать-то, коќли не по смыслу жизнь выбрали и мечемся, — как бы покаялся Яков Фиќлиппович и смолк. Помолчал и пооправдывался: — И то подумать, оно отчего бы нашему брату не дать попересуждать о себе, а кто над тобой, того и посердить, коль уж они критику признают… При сырых дровах, если на костер не дуть, то и костру погаснуть, или гореть чадом… Демиургенам-то, и самим от чаду глаза начинает разъедать, вот они сами себя и принимаются поругивать, критиковать, значит. Может больше для виду, но и этим как бы дозволяют тебе тоже зрак свой к небу возвести, а не все на них глядеть. У Платона-то и сказано, как одно другое поедает, и все это идет во вред люду. И вроде как по его же, люда, вине, оттого что не воздержан и искушаем.