— Морис Торез — не только солдат, господин капитан. Он генеральный секретарь партии, той партии, которая возродила чувство родины и понимание национальных интересов в рабочем классе, хотя его всеми способами старались деморализовать… генеральный секретарь партии, представляющей французских рабочих… и интересы нации, без учета интересов международного капитала… Эту партию нужно было запретить, потому что иначе нельзя вести войну против рабочих, против французов, войну, которую не ведут и не собираются вести вместе с французскими гитлеровцами против Гитлера… и пост солдата Тореза — пост опасный — во главе партии, которая против Гитлера, во главе партии, которую можно запретить на бумаге…
— Вы не в парламенте, голубчик, не горячитесь! Во всяком случае, вы не думаете, что пример вашего Тореза окажется заразительным? Что вслед за ним многие навострят лыжи?
Должно быть, это-то его главным образом и интересовало.
— То, что я вам говорю, доктор, должно остаться между нами… Я люблю во всем разбираться сам. Я тоже не очень верю радио, газетным уткам… Это все пропаганда! Во время войны это неизбежно. Необходимо. Для рядового состава, для тыла — словом, для тех, у кого нет своей головы на плечах… — Можно ли ему верить, что он завел этот разговор по собственной инициативе? Как бы там ни было, Люсьен не собирался скрывать свои убеждения. Когда его не спрашивали, он молчал. Сами виноваты, пусть не любопытствуют! Капитан переменил тему: как вы полагаете, советские войска вступят в Эстонию? Ведь из-за Судет Гитлер поднял целую историю… а прибалтийских немцев он бросит на произвол судьбы? Затем Барбо опять вернулся к старому: — Поймите меня, доктор, я считаю даже, что это очень хорошо, когда у человека такие твердые убеждения… но, только здесь, в Б… я ведь отвечаю за свою часть. Словом, я ничего от вас не требую, но вы меня понимаете! Вы не будете внушать ваши убеждения солдатам?
— Я уверен, господин капитан, что солдаты самостоятельно приходят к своим убеждениям.
«Однако укажем для характеристики этого обращения, что Советский Союз предлагается там гарантом независимости Франции».
Лебека взорвала эта фраза, напечатанная в «Гренгуар» в одном из номеров за прошлую неделю; ею, примерно, и ограничивалось все, что было там сказано о письме депутатов-коммунистов, направленном председателю палаты. Франсуа оторвал клочок от этой гнусной газетенки, чтоб обтереть бритву. Ну, конечно, эту газету покупает Мартина. Нездоровое любопытство. Он ни за что нс купил бы. Ну, а Мартина… Мартина тут же рядом готовит утренний кофе. Франсуа брился, когда эта пакость попалась ему на глаза… Он стоит перед зеркалом, без пиджака, рукава рубашки засучены, на голых руках оспины, которые всегда наводят па него тоску, сзади болтаются спущенные подтяжки, одна щека намылена, бритва наготове. Он скомкал клочок бумаги, потом расправил и обтер им лезвие. Больше половины фракции в тюрьме. И, по их мнению, достаточно привести в качестве объяснения тот факт, что депутаты подписали письмо к Эррио, в котором говорится о Советском Союзе, как о гаранте национальной независимости Франции. Прежде всего так оно и есть: Советский Союз — гарант национальной независимости Франции.
— Что с тобой? — спрашивает Мартина. — Так, ничего… — Не будет же он пускаться в объяснения. Но дело в том, что вчера вечером в банк заходила Маргарита Корвизар. Он всю ночь продумал. Когда не спится, в голову лезут всякие мысли. Скажите на милость, ну как тут работать и подобных условиях!.. Может быть, рассказать все Мартине? В конце концов, если он не поговорит с Мартиной, он просто не выдержит… — Послушай…
Досадно, конечно, что с Лемерлем так получилось. Но зачем же сразу падать духом? Он приударяет за этой девочкой? Ну, так она дура, если не может сама его отшить! А ротатор, — как его по-ихнему — Роретта, что ли? — обязательно надо оттуда забрать и спрятать в другом месте. Легко сказать. А куда? Ну, у кого-нибудь… Есть же знакомые…
— Послушай, Мартина, брось вздор молоть. Есть знакомые, есть знакомые… Ну, конечно, есть! Да только знакомых не сам себе выбираешь… а если и выбираешь, так не по тому признаку… захотят ли они рисковать… можно ли им довериться… А ведь ротатор… ты понимаешь, какая это ценность, ротатор! Просто ума не приложу! Куда к чорту делась рубашка? Ах, здесь, здесь…
— Все-таки, Франсуа, подумай, может быть, кого и вспомнишь?
