— Боюсь, что не смогу играть в воскресенье, господин доктор… — Бесьер зажигает спиртовку. Валье наклоняется ниже: — Они уже думали, он у них в руках… И вдруг… фьюит, и улетела птичка!
Тон торжествующий. И сказал это Гильом чуть погромче. Сесброн смотрит на Бесьера. Тот слушает только свою фугу. Понимание масс… Ты задавал себе вопрос: что они подумают? Видишь: фьюит, и улетела птичка… Валье не с кем поговорить, а на сердце у него так много, ему надо было с кем-нибудь поделиться…
Люсьен чувствует, что Бесьер у него за спиной. Нельзя проявлять чрезмерный интерес к растянутой связке.
— Ладно, теперь хватит. Бесьер, дайте сюда повязку Вельпо. Придется посидеть несколько дней с вытянутой ногой. Я зайду проверить, как вы выполняете предписание врача… Спасибо, Бесьер. И если я увижу вас верхом, тогда берегитесь! Бесьер, английскую булавку…
У капитана Барбо какая-то задняя мысль, это ясно… Кто он такой в мирное время? Страховой агент в Нижней Шаранте, где он обосновался после той войны, женившись на девушке из Сен-Жан-д’Анжели, которая писала ему на фронт. У них сын и дочь. По политическим убеждениям он радикал-социалист. У него своя машина, в которой он ездит по клиентам.
Сразу же после завтрака, еще до всяких разговоров, он сказал Сесброну: — Послушайте, доктор, не угодно ли пройтись со мной по дороге к каналу? Хочется размять ноги. На дождь непохоже; за ночь как будто вся вода вылилась… — Ветер есть, но не особенно сильный. Для отказа ни малейшего предлога.
Они пересекли узкоколейку позади завода, прошли прямиком через виноградники, оставили в стороне поселок, где, казалось, не было ни души — только какой-то старик полол клумбу у себя в палисаднике да на огороде у розового домика торчало пугало. Они шли вдоль рядов виноградных лоз, с которых уже был снят виноград. Капитан Барбо говорил о Франции. Сам он был родом из долины Ож, у них делают сидр, теперь он уже двадцать лет живет в Шаранте… а здесь, посмотришь кругом — все как будто совсем другое, и все же это Франция. У него были белесые волосы, маленькие глаза, и когда, в минуты раздумья, он щурился, видны были одни ресницы, выпуклый лоб и сетка красных жилок на лице, указывающих, что ему сильно за сорок. И вдруг он выпалил:
— Слушайте, доктор, и по возрасту, и по чину я здесь старший, все это так… Но я не спаги, верно я говорю? Не спаги… значит, в конечном счете вы мне не подчинены. Это упрощает дело. Я хочу знать ваше мнение.
— Что вы имеете в виду, господин капитан?
— Бросьте вы «господин капитан»! Я сейчас Барбо, Антуан Барбо. Чего там, на много ли я вас старше? Лет на шесть, на семь. Можем поговорить просто. Прежде всего мы оба французы…
Он особенно подчеркнул последнее слово. — Разумеется, господин капитан…
— Вы не мой подчиненный. Мы можем говорить совершенно свободно. Я чувствую к вам расположение… А потом, поймите, я говорю с вами по собственному почину!
При этих словах Люсьен невольно насторожился. Капитан после небольшой паузы продолжал: — По своим убеждениям я очень далек от вас. Но, как бы там ни было, я не раз прислушивался к вашим словам. Я понимаю — от своих убеждений не так-то просто отказаться. Вы от своих убеждений не отказались. Заметьте, за это я вас только еще больше уважаю. Я слышал, как вы в тот вечер говорили с нашим шалопаем Лораге… Справедливо или нет, но вы считаете, что по своим убеждениям… словом… я уверен, что вы патриот… Уверен… Но тогда, как же это?
С минуту они шли молча. Потом капитан взял Сесброна под руку: — Как же в таком случае, доктор? Как же теперь? Ведь прошлый раз вы объясняли позицию господина Тореза перед войной, во время Мюнхена, в испанском вопросе… Согласен, согласен, все это вполне логично. Ну, а теперь? Человек познается по своим делам! Посмотрите на меня, Сесброн…
Он отступил на шаг, повернулся к своему спутнику и хлопнул его ладонью по плечу. — Между нами говоря… вы не обязаны мне отвечать… но скажите — вы одобряете поступок господина Тореза? Да или нет? Нет, я же вижу, вы не можете этого одобрить, ведь вы же патриот!
— Морис Торез тоже патриот, господин капитан…
— Ну, нет, голубчик, это уж оставьте. Все, что угодно, только не это! Неужели вы одобряете дезертирство, вы… и сейчас, когда война! Вы!
Он с таким чувством произносил это «вы», словно Сесброн был его другом детства, словно он знал его сокровеннейшие мысли. Сесброн смотрел на него даже с некоторым любопытством. Ему очень хотелось ответить… Потом он вспомнил, что передумал за ночь: наше дело найти убедительные доводы. Нельзя относиться свысока ни к Кюзену, ни к Барбо. А вдруг Барбо шпик или фашист? Во всяком случае, увертками ничего не выиграешь.
— Вы, господин капитан, сами сказали, что я не обязан отвечать. Тем более, что как военному, мне не подобает вести с начальством политические разговоры… судить обо мне должно по моим поступкам, а не по поступкам членов моей партии… Но все же мне хотелось бы обратить ваше внимание на одно: армия гордится тем, что ей присуще определенное понятие о чести, так ведь? Вы согласны со мной?
— Ну, само собой разумеется, доктор!
