Бесьер тут же прекратил свист и сказал: — Начнем с артиллеристов, вот из-за него… — он мотнул головой в сторону санитара артиллерийской части.
— Пожалуйста, если это вас устраивает…
— Причем тут я… его устраивает!
Осматривая фурункул на шее подошедшего первым артиллериста, — послушайте, Бесьер, если спирт весь вышел, надо выписать! — Сесброн думал, что необходимо следить за собой, а то, чего доброго, такой фрукт, как этот музыкант, станет его подковыривать до тех пор, пока не пробудит в нем садистические инстинкты, пожалуй, еще примешь свои нашивки всерьез и станешь заправским унтером.
— Вот чего нехватает, — сказал Бесьер, — так это перегорика[240]. Чорт знает, сколько его извели в Каркассоне. А все сержанты… — Сесброн пропустил намек мимо ушей. — А где солдат, которого лягнула лошадь?
— Лежит дома.
— Как дома?
— Лазарет его не устраивает. Он остался в бараке.
— Ну, знаете, это мне не нравится…
Хорошо, если начальнику не нравится, сделаем так, как начальнику нравится. — Теперь давайте сюда кавалеристов…
Каждое утро одно и то же. — На что жалуешься? Горло болит?.. Так, показывай горло. Бесьер, дайте шпатель… Есть небольшая краснота… Если я запишу, что ты приходил только показаться, — лейтенант тебя взгреет. Что ж, дать освобождение от службы, да? Но следующий раз смотри, чтоб без налетов не являлся!
— Слушаюсь, господин доктор. Спасибо, господин доктор…
— Следующий… A-а, Валье! На что ты, Валье, жалуешься? Тоже ангина?
Нет, на ангину не похоже. У Гильома на одной ноге расшнурован башмак, развязана штанина, нет краги, он стоит, опираясь на палку, и строит гримасы, от чего шрам на губе кривится. Бесьер строго прикрикнул на него: — Не лезь без очереди! — это потому, что Гильом, дожидавшийся с остальными за дверью, вышел вперед, и Сесброн увидал его. Строгий окрик Бесьера, прогнавшего Валье из поля зрения Сесброна, относился также и к самому Сесброну… Подумаешь, врач! Сам беспорядок устраивает, а вас потом чистотой донимает. И Бесьер принялся насвистывать про себя фугу, прерванную этим лекаришкой. Чакона! Скажите на милость — чакона! Да, да, виселица.
— Следующий!
Вахмистр, сопровождавший кавалеристов, впускает их но одному. Он загородил дверь рукой, словно сдерживая напор толпы, ни дать ни взять контролер у входа в метро. Солдаты не торопятся, просто им на ветру стоять не охота. — Следующий!
Бесьер, думает Сесброн, верно, счел, что я разговариваю слишком запросто с Валье. Потому, видно, он и отодвинул его назад. Примем к сведению. Не подгадил бы мне этот клещ… — На что жалуешься? На ногу. А вымыть ногу, прежде чем к врачу идти, нельзя было? И тебе не стыдно показывать грязную ногу? Ну-ка, Бесьер, дайте сюда шайку, пусть нога отмокнет, я посмотрю потом… Следующий… Так, значит, теперь все подряд с ногами пошли…
Валье нагнулся, чтоб снять носок, и шепнул: — Мне надо с вами поговорить, доктор. — Сесброн сдвинул брови и покосился на Бесьера, тот как раз отводил предыдущего больного к скамье.
— Что у вас? Нога подвернулась?
— Спрыгнул с лошади, господин доктор, — и шопотом прибавил: — Радио слушали? — Сесброн щупает ногу, тот вскрикивает: — Ой, ой! — просто так, наугад, но когда Сесброн нажимает на связку голеностопного сустава, Гильом молчит. А ведь со стороны кажется, будто он из-за боли так выразительно выругался сквозь зубы: — Подлецы! — Бесьер возвращается… Многозначительный взгляд Гильома.
— Послушайте, Бесьер…
— Что угодно, начальник?
— Будьте добры, дайте сюда тальк…
Тальк стоит в углу на полочке.
— Садитесь на табуретку…
Садясь, Гильом успел шепнуть: — Вы читали… про Мориса?
— Вот вам тальк! — возвестил Бесьер и остановился, скрестив руки. Сесброн расстегнул пуговицы на рукавах, подвернул обшлага, чтоб не испачкать их в тальке.
— Начальник!
— В чем дело?
— Зачем вам утруждать себя. Дайте, я помассирую ногу.
— Ничего. Я сам. Проверьте-ка лучше, чистые ли теперь ноги у того… — Бесьер, ворча, пошел выполнять приказание. Сесброн принялся массировать ногу. Да, будь у этого кавалериста хоть намек на растяжение связок, он бы во весь голос орал!
— Играть в футбол в это воскресенье вам нельзя…
Тот быстро шепчет: — Они думали, что теперь он у них и руках… — и прибавляет громче, жалобным тоном: — Нельзя, господин доктор? Капитан рассердится!
Что Бесьеру опять здесь понадобилось? Он объясняет сам, не дожидаясь вопросов. Плохой признак. — Я за мылом. — Придется ему мыло дать… — Взяв мыло, он отходит. Сесброн добросовестно массирует ногу. Валье шепчет: — Они бы его убили…
Сесброн будто не слышит. — Я дам вам освобождение до воскресенья… Но в воскресенье поезжайте в Каркассон — вы будете уже здоровы… да и капитан Бреа…
— Я знаю, что у него, — наставительно замечает Бесьер. — У него ноготь врос, начальник. Столько шуму из-за вросшего ногтя!
— Вам известно, что в таких случаях полагается делать, да? Ну, и займитесь с ним сами…
Бесьер, преисполненный важности, выпрямляется и говорит: — Пойду нагрею воду… — Он опять насвистывает фугу, позабыв о запрещении, а военфельдшер его не останавливает. Он поглощен больной ногой кавалериста.
