Сесиль, входя в палату, услышала их разговор. Когда она подошла к койке и поздоровалась с Жозефом, он вздрогнул, как напроказивший школьник. Сказал: — А я, мадам Сесиль, учил тут Мерсье уму-разуму… — Он насторожился: Сесиль разговаривает с Мерсье. Неужели он ревнует? Сесиль поняла, что не надо задерживаться у других коек. Зачем понапрасну заставлять страдать слепого, — ведь он знает, что Мерсье увидит, если Сесиль ему улыбнется.
Уже на террасе Жозеф сказал: — Какая погода, мадам Сесиль? Все еще пасмурная? Я помню, прежде мне всегда становилось грустно, когда небо несколько дней подряд бывало серое, прежде… А теперь я могу всегда, когда захочу, вообразить, что оно голубое… Что пишут в газетах? — Ничего интересного… Вчера было воскресенье, поэтому о процессе нет никаких новостей. Все еще идет разговор о блокаде. Сейчас это главная тема. Усилить блокаду и на севере, и на Черном море. Требуют выступления союзников. Сегодня должно состояться первое заседание совета министров. Смерть товарища[474] морского министра может явиться предлогом для изменений в составе кабинета Чемберлена. Вчера в Брюгге начался Фландрский кросс, первый за эту войну большой велосипедный пробег. Немецкий промышленник Фриц Тиссен выехал из Брюсселя, пробыв там двое суток. Были приняты специальные меры, чтобы обеспечить ему безопасность. Англия расходует ежедневно миллиард двести пятьдесят миллионов на войну. В общем, ничего интересного…
И опять оба замолчали. Правда, погода пасмурная, но мягкая. Обманчивая, как всегда весной в Нормандии. Лужайка перед террасой начинает зеленеть. Аллея ведет к высоким деревьям, в парк. Сесиль додумывает свою мысль, мысль, которая не оставляла ее все время, пока она читала газету. Может быть, именно поэтому сегодня все новости казались ей особенно неинтересными… Она даже не помнит, что читала, ее выводят из задумчивости слова Жозефа о Фландрском кроссе. Что? Ах, велосипед… бедняга…
— Жозеф, скажите… иногда я просто удивляюсь, почему вы такой ласковый со всеми? Никогда вы не жалуетесь… Вот я слышала ваш разговор с Мерсье.
Жозеф смущенно улыбнулся. Сесиль поняла, что задала нескромный вопрос, и хотела уже извиниться. Он остановил ее и сам начал извиняться. Словно в его хорошем настроении, в его оптимизме была какая-то доля неискренности, рисовки. Он вовсе не насилует себя; это же так понятно — раз с ним все ласковы. Мадам Сесиль… — Не говорите глупостей, Жозеф, вы имеете законное право жаловаться, больше, чем Мерсье… Иногда мне кажется, что вам было бы легче… Вы такой же человек, как другие…
Жозеф заметил без всякой горечи: — Обрубок человека! — Зачем он пошутил? Он понял, что госпожа Виснер говорит так из сочувствия к нему. Она его не понимает, а ей хочется понять, узнать его получше. Он глубоко вздохнул. Сейчас он ответит. Она ждет. После недолгого молчания он начал:
— То, что я говорил Мерсье, не выдумки… Пока у человека цела голова… и сердце… Вот возьмите меня, мадам Сесиль. Кем я был? Таким же рабочим, как и все; я мог поплатиться своей шкурой, потерять руку или ногу в результате несчастного случая. Какой бы в этом был смысл? Конечно, какой-то смысл и тут есть… но над этим никто не задумывается. Или я жил бы, как и все… правду сказать, большего мне и не надо, но раз уж так случилось… я отдал глаза, обе руки, так ведь? Ну, а что же я этой ценой приобрел? Сейчас скажу. Теперь я инвалид войны. А придет время, — может быть, и ждать уже не так долго, — когда я пойду впереди демонстрации, ведь ноги-то у меня целы, и полиция не посмеет стрелять в меня, а если и будет стрелять, вокруг такое подымется!.. А со мной и товарищи пройдут… Вот видите, мадам Сесиль, если подумать, так даже такой калека, как я, на что-то годен… Как-никак, все-таки инвалид войны!
Когда будут демонстрации… Сесиль постоянно слышала разговоры о демонстрациях. В общем, она относилась к демонстрациям гораздо терпимее, чем ее близкие, однако считала их известным нарушением порядка, за которое в какой-то мере отвечают, конечно, и хозяева. И вдруг совершенно неожиданно в устах этого изуродованного человека слово «демонстрация» приобретало какой-то гордый, благородный смысл. Что было в этом человеке? Что помогало ему считать свое несчастье преимуществом перед врагами? Может быть, это притворство, чтоб его не жалели?
Он сказал: — При всякой возможности я буду принимать участие… Пользу это принесет…
На террасе появился санитар. Он кого-то искал. А-а! Госпожа Виснер… телеграмма. Ее вызывали в Париж… Фред… Господи, что такое? Мне надо ехать, муж… ранен…
У Жозефа сжалось сердце. Но самообладание его не покинуло. — Вы мне не говорили, мадам Сесиль, что господин Виснер на фронте… — Он не был на фронте… Ничего не понимаю.
Он не сказал: «Значит, вы уезжаете?» Он не сказал: «Вы не вернетесь?» Или: «А вы вернетесь?» Он просто сказал: — Надо ехать, мадам Сесиль… В котором часу отходит поезд?
