Фред Виснер все еще не пришел в себя. Его перевезли в лечебницу на улице Пиччини. Сесиль послали телеграмму, а сейчас возле него Жоржетта. Пока он не будет в состоянии говорить, можно только строить догадки — это ясно. Полиция продолжала розыски, не предавая дело огласке, что было весьма желательно; но следствие еще не сдвинулось с мертвой точки. Швейцар два-три раза видел, как приходил незнакомый господин, и однажды видел его вместе с господином Виснером… По описанию кухарки, это, верно, и был тот самый господин, что ночевал последние дни у господина Виснера. Дом большой, народу ходит много, тем же парадным пользуются и жильцы со двора. Ошибиться всегда можно. Швейцар думает, что если бы ему показали того господина, он бы его узнал. Но ошибиться всегда можно: когда ему пришлось давать показания десять лет назад по делу прислуги, которая привела каких-то субъектов к господину де Сильва-Гомес, он спутал, и потом его мучила совесть… Жилец из корпуса во дворе вспомнил, что видел в субботу вечером неизвестного господина, но тот был не один, он вышел вместе с другим… Жилец как раз попросил швейцара открыть ему дверь, и тут те два господина вынырнули из темноты. Один сказал: «Как удачно!» Они настояли на том, чтоб он вышел первым.
Ах, вот как? Очень интересно. Но больше инспектору полиции ничего не удалось вытянуть из жильца: нет, он не запомнил их наружности, оба были высокие, выше его… Вероятно, эти два господина не имеют никакого отношения к делу, прилично одетые люди. Прилично одетые? Кухарка не могла сказать, все ли костюмы господина Виснера на месте: у него их столько! В шкафу есть плечики, на которых ничего не висит, это так… но сказать с уверенностью… Вот если бы Эжени была тут…
Кухарка вообще мало что могла сообщить. Она работала приходящей прислугой. Когда Эжени была дома, кухарка приходила не с самого утра: утренний завтрак готовила Эжени; того господина, который ночевал у них в последние дни, кухарка видела только потому, что Эжени уехала с мадам Сесиль в Нормандию. Эжени знает все костюмы м-сье Фреда, она их утюжит. По воскресеньям обычно или Эжени выходная — тогда я прихожу, чтоб подать завтрак, — или я выходная, мы с ней чередуемся, — тогда завтрак готовит Эжени. Сейчас кухарка осталась одна, и господин Виснер сказал, что сам справится в воскресенье с завтраком; тогда она сказала, что раз у них гость, так, может, лучше прийти в воскресенье и приготовить завтрак. Господин Виснер сказал, что не надо, тем более, что сегодня гость ночевать не будет. Ну, я, конечно, была довольна, можно поспать подольше, верно ведь? Да и муж ругается, когда я в воскресенье с утра из дому ухожу… он говорит: «Ну что это за жизнь!» Но потом господин Виснер передумал: «Ну, если вам не трудно, — это он так сказал, — пожалуй, лучше приходите завтра с утра, приготовите мне кофе… на той неделе я уезжаю…» Не знаю, господин инспектор, о чем он тогда подумал, да и я в ту минуту не обратила на это внимания. И наутро, когда я его нашла, тоже не подумала, уж очень я напугалась… и господину, который меня первый допрашивал, комиссару, я тоже не сказала, в голову не пришло… А потом вдруг вспомнила… почему это он передумал и сказал… погодите, дайте вспомнить… да, он сказал: «Пожалуй, так будет лучше». Знаете, господин инспектор, тогда я не обратила внимания, а теперь думаю, неспроста он это сказал, неспроста, понимаете? Словом, еще счастье, что я для завтрака пришла, а то пролежал бы бедный наш барин до понедельника, истекая кровью. Вот я и подумала, господин Виснер чего-то боялся, потому он и сказал: «Пожалуй, так будет лучше». Для завтрака я ему не была нужна, просто ему хотелось, чтобы кто-нибудь был дома в воскресенье… может быть, мне это только чудится, но вот просто так и лезет в голову… Ведь раньше-то он сказал, что из-за завтрака приходить не стоит и что тот господин в субботу у нас ночевать не будет, а вот когда я ему напомнила о госте, он, верно, о нем подумал, и хотя тот господин не должен был у нас ночевать, а все-таки из-за того господина… вы понимаете, что я говорю, господин инспектор?
