Бывший ученик Жансоновского лицея тем временем исчез. Кормейль не знал, что этот юноша — брат «златоокой Роксоланы», как он называл Ивонну, с которой однажды он, к своему сожалению, крепко поспорил, — больше из-за Гайяра, чем из-за советско-германского пакта. И уже забыв о молодом солдате, Кормейль думал о том, что этот парк, этот дом с высокими покоями, эти залы с гобеленами[531] или с росписью на стенах, вероятно, видели на своем веку много всяких солдат — войска союзных армий, казаков, и, может быть, здесь ночевал Наполеон или Блюхер[532]… И нигде он с такой силой не чувствовал переплетения чего-то опереточного с трагическим. В прошлом году, на испанской границе, все было только трагедией. Кормейль поглядел на бельгийцев, на этих побежденных статистов, чистеньких, опрятных, белокурых, с голубыми фаянсовыми глазами… И так ясно вспомнился ему переход через испанскую границу, ужасный исход беженцев и отступавших республиканских солдат в синих куртках — те люди все смотрели назад, на родную землю, ожидая появления франкистов… То, что произошло там, подготовило то, что происходит здесь. Но кто мог тогда разобраться в этом?
Жан де Монсэ, отойдя от Кормейля, встретил Рауля Бланшара, который нес ведро воды, чтобы вымыть машину. — Знаешь, чуднò как! — сказал ему Жан. — Я тут, представь себе, встретил учителя из нашего лицея… — Рауль вежливо подтвердил, что это в самом деле чуднò. Он не знал, что учитель — тот самый человек, который перевел его через границу, к югу от Перпиньяна, в тот час, когда раненый Антонио хрипел на носилках в подвале, прислушиваясь к последним рыданиям своей родины.
Несмотря ни на что, обед прошел очень весело. Дворецкий барона Геккера распорядился накрыть на стол в большом зале с гобеленами; высокие окна трудно было затемнить как следует, поэтому электричества не зажигали — обедали при свечах, вставленных в канделябры с подвесками; обстановка была какая-то фантастическая и успокаивающая. Усадьба казалась мирным уголком. Уже не слышно было гуденья самолетов, круживших днем. Офицеры-бельгийцы проявляли некоторую сдержанность в разговорах, но были очень любезны. Оба артиллериста расхваливали вино, — надо сказать, что дворецкий выбрал для господ офицеров наилучшие, редкостные бордоские вина; особенно хороши были образцы тех старых вин, которые так долго выдерживались в погребе, что они из красных стали делаться лиловатыми, густыми и чуть-чуть отдавали гнильцой… Нигде не найдешь такого бордо, как в Бельгии. Капитан Кормейль рассказывал любопытные истории о прошлом Бордо. Представьте себе, что именно в этом краю, а вовсе не на Рейне воображение народа создало сказки о феях… именно на этой окраине Франции, где солнце чередуется с туманами, где вино стало источником многих поэтических сказаний — например, легенды о Гюоне Бордоском[533], легенды о царстве фей со столицей Ла-Рошель, о сказочном рыцаре-волшебнике Обероне[534], которого за Рейном превратили в зеленого карлика Оберона, когда он проник туда вместе с бордоскими виноградными лозами; все эти средневековые сказания по всему их складу чисто французские…
Бельгийские офицеры повествовали о своих злоключениях. Их часть стояла на берегу Малой Гетты, напротив Сен-Трона — почти напротив. Впрочем, этот участок, куда они отступили, отойдя от канала Альберта, должны были удерживать не бельгийцы, а англичане. Как так англичане? Ведь для них назначен участок перед Брюсселем! Командир бельгийской самокатной части вежливо объяснил, что так ему говорили танкисты из разведполка, которые их сменили, — легкая моторизованная дивизия должна была соединиться с правым флангом англичан именно на берегу Малой Гетты, около железнодорожного моста той ветки, что идет от Тирлемона… И как раз там танкисты встретились с отступавшими бельгийцами. Командир бельгийской самокатной части просит извинить его за смелость, но не его дело решать, кто обязан был защищать этот участок — англичане или французы. А его собственная часть три часа находилась под бомбежкой. Представляете себе, что это было? Три часа непрерывной бомбежки! Сорбен заявил, что он-то прекрасно представляет — ведь он был под Верденом, в Эпарже… О, с тех пор все очень изменилось!.. Артиллерия это одно, но авиация!.. Налетают, пикируют, и, знаете ли, такой гул, такой жуткий гул!.. Должно быть, они нарочно гудят, чтобы запугать людей…
