Капитан Кормейль, на себе испытавший сегодня налет авиации, учтиво подтвердил, что это действительно невесело. Но Сорбен и Фенестр ясно дали понять бельгийцам, что в прошлую войну не бывало так, чтоб из-за трехчасовой бомбардировки оставляли позиции… Разговор угрожал принять язвительный характер. Давэн де Сессак счел нужным вмешаться: его обязанность — поддерживать дипломатические отношения с союзниками. Где думают ночевать артиллеристы? Предпочитают остаться на холме, около своих солдат? Напрасно, можно было бы устроиться в замке. Правда, после бомбардировки города водопровод испорчен и невозможно принять ванну, но все же у Геккеров комнаты для гостей очень комфортабельны. Мальчики — Монсэ, Морльер и другие — ночуют в чердачных помещениях. Пришлось подвергнуть взысканию одного из поваров: он произвел разведку в винном погребе и напился вдрызг. Давэн де Сессак заговорил о чести. — Мы ведь не мародеры. Вы же видите, как нас тут принимают, — и широким жестом он указал на портреты предков, канделябры, пустые бутылки, камчатную[535] скатерть.
Если в замке Геккеров водятся привидения, нынче ночью им негде приткнуться. Разве только в левом крыле здания, куда, по указанию старой баронессы, снесли из всех комнат особо дорогую мебель и хрусталь, звенящий от малейшего толчка. Но под самой крышей, на чердаке, появились незваные гости, которые привезли с собой свои собственные призраки, и юный санитар Жан де Монсэ спит, прижимая к груди украденную фотографию.
На потускневшее море, на дюны, раскинувшиеся за пляжем, откуда поспешно растекается к западу и к югу целый поток людей — обитатели вилл и пансионатов, отставные чиновники, женщины с детьми, гастролирующая театральная труппа, лавочники в своих фургонах, монахини на велосипедах, — спустился сумрак, настал вечер 11 мая 1940 года…
Вот уже вечер второго дня немецкого наступления. Далеко к северу от Брюгге, где песчаные волны дюн, засаженных лесом, мало-помалу переходят в пустыню, несут дозорную службу утомившиеся кавалеристы. Они, видимо, должны прикрывать от внезапного нападения с моря колонну войск, идущих в бой; прикрывать! — это с карабинами-то! В отряде капитана Бреа кавалеристы завидуют обогнавшим их товарищам — мотоциклистам разведотряда 1-го корпуса, сопровождающим броневики. А мы-то! Гарцуем на конях, как во Времена наполеоновских войн. Хоть бы проехать через Фьорн, Остенде, Бланкенберге — нас бы хорошо встретили. Нo куда там! Переправились через каналы и патрулируем в необозримых песках! Отсюда и моря-то не видно. Верно, мы здорово от него отошли. Целый день держали солдат в седлах: вот-вот двинемся дальше. Все извелись от нетерпении. Воинская часть маленькая, не очень пестрая по составу. Все одеты в форму спаги, хотя никто в колониях и не бывал; только один Карассо действительно из Алжира, да и тот чистейший француз… Сержанты и капралы, как и в Каркассоне, все из мобильной гвардии. Гильом сначала остерегался их, а потом привык. К тому же все они оказались придурковатыми. Например, сержант Пелленк, который все рассказывал, как их хотели «завлечь в забастовки». Он благоволил к Гильому Валье и даже сказал ему однажды в Дюнкерке: — У нас, говорят, есть один опасный парень: большевик. Как пo-твоему, уж не этот ли? — И он показал на парижанина, сутенера с Плас-Бланш, который часто ругал полицию, а стало быть… Около шести часов вечера, наконец, пустились снова в путь через пески. Куда? Никто не знал, что происходит. К вечеру у Гильома Валье пропала всякая охота вольтижировать для развлечения товарищей, как накануне, в первые часы похода. Кругом была весьма скучная, однообразная картина. Когда-то он получит теперь весточку о Мишлине, о маленьком Морисе?.. Слушай, а что-то прохладно становится… Лейтенант, подскакав к их взводу, указывает на темное пятно, появившееся впереди, и кричит что-то непонятное. Взвод стягивается к офицеру. — Смелей, кавалеристы! — патетически восклицает молодой лейтенант, тот самый, который почему-то краснел при упоминании об Остенде. — Наступает торжественная, историческая минута! Вот там, перед вами… — И, запутавшись, он умолкает. Тут бы нужны такие слова… ну вот, вроде наполеоновских, «пирамиды, сорок веков»[536]… — Вон там ворота в Нидерланды! — И больше лейтенант ничего не мог сказать, захлебнувшись в приливе лиризма. Кавалеристы загудели. — Вон мы куда с тобой забрались, — шепчет Гильом и треплет по холке своего коня; бедняга с чего-то захромал.
