Пробудился я от лёгкой тряски. Не поворачивая головы, попытался осмотреться. Понял одно: лежу на полу какого-то транспортного средства. С хорошей скоростью оно рассекало городские улицы. В квадрат окна, что красовался над головой, то и дело попадали очертания высоток — да, это Москва.
За спиной находились люди. Они негромко переговаривались друг с другом.
— Ты по кой фиг нализалась? — задавал мужской голос вопрос. Голос был мне знаком: Гарибальди! — Перепутала бокалы что ли?
— Да, похоже, — сипло отвечал голос женский. Наташа!
— Ничего она не перепутала! — это определённо Пятачок. — И себе подсыпала порошок, чтобы на одной волне с ним работать. Самопожертвование во имя любимого. Что-то в этом духе.
— Это так? — требовательно спросил Гарибальди.
Наталья молчала.
— Ладно, позже с тобой поговорим. Будешь наказана за самовольство. — Он замолчал, и я почему-то понял, что сейчас он смотрит на меня.
— Виктор Валерьевич, вы уже проснулись? — ехидно (мне ли не знать интонации его голоса) обратился он ко мне. — Дыхание у вас как-то изменилось. Присоединяйтесь к нам, а то самое интересное пропустите.
Я неторопливо переместился в сидячее положение — сделать это оказалось совсем непросто, каждое движение отдавало в мышцах ломотой — и огляделся по сторонам. Вместе со мной в салоне находились трое: Антон с Борей выглядели свежими и бодрыми, Наталья — сильно помятой. На коленях у них покоились автоматы. Должно быть, примерно так выглядел и я. Или даже хуже. Вела этот микроавтобус с бесшумным двигателем на солнечных батареях, как и следовало ожидать, Вика.
— С добрым утром! — улыбнулся мне Антон. — Как себя чувствуем, Виктор Валерьевич? Вас Виктором называть? Или Виталием, как в России?
— Бывало и похуже, — ответил я, растирая затёкшую руку. — Виктором, Виктором. Не создавай путаницу.
— Вот и славно! Если вы не возражаете, я тоже перейду на «ты». Собственно говоря, мы ещё вчера перешли.
— Меня похитили, или как всё это понимать? — я постарался придать вопросу как можно больше праведного недоумения.
— Нет, что ты! Тебя просто вернули в боевое подразделение революционного антикоммунистического сопротивления. Где ты и должен находиться.
Я вяло обдумывал услышанное. Хотя что тут обдумывать! Всё и так ясно.
— Так, так… А вас не смущает, революционеры долбанные, что я как бы не совсем тот Виктор, которого знали вы. Я уже понял — от меня скрыли информацию о том, что мой двойник был бандитом и погиб от пуль. Хочу сказать, что так ему и надо. Но я-то с какого хрена должен играть его роль?
— Да с того самого, — продолжал Гарибальди, — что это твоё предназначение. Ты рождён, чтобы быть революционером. Революционером, заметь, а не бандитом.
— Ты так думаешь? А вот я сильно в этом сомневаюсь.
— Скажи мне, кем ты был в прошлой жизни? В России?
— Безработным я был.
— Не обманывай обманщика, друг мой. Ты был революционером. Я это знаю наверняка, — он подмигнул мне. — Был революционером на той стороне, был на этой, как все мы. Человек — величина постоянная. Он не меняется нигде и никогда. Ни в параллельных измерениях, ни на других планетах.
Кажется, теперь я понимаю, в чём твоя проблема, Гарибальди! Она в самоуверенности. Дикой, необузданной вере в самого себя и в свои долбанные теории. Ты и погиб из-за этой самоуверенности.
— Ну что же, — смотрел я на него пристально, — это так. Только там я был на стороне добра. Я боролся против капитализма.
— Да какая разница, брат! — улыбнулся он. — Дело не в «измах», дело в адреналине.
— Вот так просто?!
— Нет, не так. Конечно, идеология не на последнем месте. Но тебе надо понять одну простую вещь: то, что было хорошим на той стороне, может оказаться жуть каким плохим на этой. Там коммунизм был для тебя светлым, недостижимым идеалом, который попирала огромная бесчеловечная махина. Обрати внимание, я не воспеваю капиталистический строй, а точнее, демократию, основанную на рыночных отношениях, хотя и считаю её теперь, в этих обстоятельствах единственно правильным общественным устройством. Я широкий человек, я прекрасно знаю, что там она приняла уродливые формы, выдохлась, сгнила, стала служить злу. Да, она заслуживала того, чтобы с ней боролись. Но здесь, дорогой мой Виталя… прости, Витя… здесь всё с точностью до наоборот. Коммунизм превратился в неконтролируемое зло. Он сеет вокруг себя только смерть и страдания.
