В особняке имелся лифт, он направлялся прямиком под землю. Первое обследование состоялось в тот же день. Оказалось оно сущей ерундой. За мной пришла всё та же девушка, мы спустились на этаж или на два ниже, и минут десять молчаливая тётенька в жёлтой медицинской униформе измеряла мне давление, пульс, смотрела склеры глаз и заглядывала в рот, видимо отыскивая в них удалённые гланды.
— Их вырезали, — пояснил я ей. — В четырнадцать лет.
Она не отреагировала.
Никаких других медицинских процедур в этот день больше не последовало. Про деньги, что удивительно, тоже никто не расспрашивал.
О них мне напомнил на следующее утро мой вчерашний провожатый Владимир. Он заявился в комнату с ноутбуком, раскрыл его передо мной и объявил, что пришло время сделать перевод. Рядом с ноутбуком он положил небольшую стопку листов. Это было что-то вроде договора об оказании услуг, а заодно подтверждение о смене гражданства.
Поначалу я хотел сурово перетереть с ним о юридических аспектах предстоящей процедуры, потребовать от его организации гарантий, ещё чем-нибудь запугать, но тут же понял, что козырной туз отнюдь не в моём рукаве прячется и задал лишь один-единственный вопрос:
— Если во время пересылки я погибну, эти деньги вернутся моей семье?
— Не могу вам ответить, — сказал Владимир. — Случаи гибели мигрантов у нас ещё не фиксировались. По логике вещей, да.
Мне оставалось лишь почесать репу от такого многозначного ответа, но спорить и выяснять нюансы я не стал. По всей видимости, этот Владимир был слишком мелкой сошкой.
Через минуту деньги были переведены на счёт «Центра «П», а документы подписаны. Мне оставили один экземпляр. Я попытался прочитать, что в нём значилось, но смысл от понимания ускользал. Каждый пункт договора содержал множество подпунктов, которые в свою очередь делились ещё на многочисленные ответвления, и речь в них шла почему-то о вещах, к делу никак не относящихся. Например, я совершенно не понял, с какой стати здесь упоминался государственный пенсионный фонд. Возможно, смысл этого абзаца заключался в том, что я отныне не могу претендовать на получение капиталистической российской пенсии.
На следующее утро (ночь была проведена в бессонной тревоге — я всё ожидал, что меня могут пристрелить либо арестовать) со мной провели второй медицинский сеанс: он оказался более продолжительным по времени, но в целом таким же рядовым, как и предыдущий. Сканирование головного мозга мне делали впервые, но у меня хватило ума понять, что ничего фантастического в этом событии нет. Я минут двадцать пролежал под массивным агрегатом, просвечивавшим мои извилины, и любезно предоставил возможность ещё одному молчаливому специалисту, на этот раз мужчине, изучить строение своей черепушки. Вроде бы ничем доброго доктора она не удивила.
— Опухоли нет? — попытался я ещё раз оживить общение с местным персоналом, но опять наткнулся на деловитое равнодушие.
То ли сотрудники центра давали подписку не общаться с клиентами, то ли до глубины души презирали всех нас, подлых беглецов, кто возжелал сменить райские капиталистические кущи на сталинский ГУЛАГ.
Медицинская часть подготовки к пересылке в параллельную реальность на этом закончилась. Вечером, перед ужином, меня пригласили ещё на одно мероприятие — оно оказалось поинтереснее. По крайней мере, я смог узнать здесь кое-что конкретное о предстоящем путешествии в запредельность.
За овальным столом в небольшом помещении с обилием цветов в горшках — они были расставлены вдоль стен на подставках из витиеватых металлических прутьев — сидело пять человек: серьёзные мужчины и женщины, которые пытливо рассматривали меня и время от времени переводили взгляд на лежащие перед ними бумаги. Один из них оказался представителем советского посольства. Правда, за всё время беседы он не произнёс ни слова.
— Итак, Виталий Валерьевич, — улыбнулся чуть-чуть (что в этой замогильной обстановке показалось мне чрезвычайно душевным и обнадёживающим фактом) восседавший напротив серьёзный такой пресерьёзный пожилой господин в хорошем костюме и очках с золотистой оправой, — ваше путешествие в Советский Союз состоится завтра, в десять часов утра.
— А позавтракать можно будет? — спросил я зачем-то.
— Вы правильно сделали, что обратили на это внимание, — кивнул мужчина. — Процесс пересылки чем-то напоминает хирургическую операцию, так что завтракать не надо.
— Хорошо, — согласился я, — не буду завтракать.
Затем другие господа принялись задавать мне вопросы о семье, полученном образовании и последнем месте работы. И на хрена им это надо, если меня здесь уже не будет? Или они таким образом выясняют, кто же наиболее подвержен советскому влиянию?
