«Работа? Дом? Подруги? Родители, если они у нее живы? Иногда после счастливого спасения вспоминаешь, что долго не навещал родителей. Просыпается сентиментальность… – перебирал в уме Клим, пытаясь понять, куда могли понести Ладу ноги после того, как она вообразила себя абсолютно свободной, – нет ничего хуже, чем думать за женщину. Они не думают, они живут эмоциями. И эмоции у них непредсказуемы».
Он всматривался в короткие слова записки.
«Написана торопливо. Ей хотелось уйти как можно скорее, но никто не заставлял ее писать. Рука двигалась непринужденно, без напряжения. Она даже не заботилась о том, чтобы писать разборчиво, мол, кому надо, постарается прочесть».
Старый черный блестящий телефонный аппарат затарахтел своим допотопным зуммером. Звонок трофейного «Сименса» был рассчитан на то, чтобы его услышали в одной из просторных приемных рейхсканцелярии. Запульсировал светом и радиотелефон.
– Слушаю, – Бондарев редко когда говорил «алло».
– Клим, – прозвучал на другом конце линии голос Лады, – ты нашел записку? Я ушла, а потом подумала, что ты станешь волноваться. Решила перезвонить.
– Записку нашел. Как ты?
– Со мной все в порядке. Извини, не могу говорить долго. Звоню с чужого мобильника, ты же вытащил меня из дому, даже не дав толком собраться.
– Тебе нельзя быть одной в городе. Нужно встретиться.
– Почему?
– Нельзя, – повторил Клим.
– Ты думаешь… – Лада не договорила.
– Я хотел бы тебя увидеть прямо сейчас.
– Я не против, – после короткой паузы с видимым усилием проговорила Сельникова, – мы встретимся… – и она принялась объяснять, как и где они встретятся.
Клим, обычно привыкший сам выбирать место и время встреч, на этот раз не перебивал, слушал внимательно и лишь изредка поддакивал, чтобы напомнить о себе.
– Жди на скамейке, минут через двадцать я приеду, – сказал он и отложил трубку.
Лицо Бондарева помрачнело, он отворил небольшой холодильник-бар, примостившийся у стены, потянул на себя дверцу морозилки. Из-под шуршащего, звенящего пакета с колотым льдом извлек черный полиэтиленовый сверток, заклеенный скотчем, сорвал липкую ленту и сунул за пояс холодный, тускло поблескивающий пистолет.
Бондарев вошел в арку парка, украшенную разноцветными вымпелами и воздушными шариками. Какой именно праздник приближается или он уже наступил, он даже не старался вспомнить. За последние годы календарь пополнился новыми датами, и если церковные Клим помнил даже во времена СССР, то новые, вроде Дня независимости, для него еще не устоялись. Да и не тот сейчас был случай, чтобы думать о празднике.
Аллея вела от ворот к круглой площадке с бетонным памятником, от нее уже расходились по всему парку дорожки-радиусы. Мирно прогуливались мамаши с колясками, щебетали дети. Целующиеся парочки стали попадаться уже дальше от центральной части парка.
«Теперь налево», – припомнил объяснения Лады Клим Бондарев и тем не менее свернул направо.
Москву он знал практически всю, не считая самых новых районов. В его голове существовал подробный план города. Клим точно представлял себе то место, к которому должен выйти, но появиться он собирался не с той стороны, откуда его ждали. До назначенной встречи оставалось десять минут. Проходя по параллельной аллейке, Бондарев издалека увидел Ладу, сидевшую на скамейке – с самого края, с другого края расположился мужчина с развернутой газетой в руках. То и дело он поднимал голову и всматривался в проходивших мимо него людей. Рядом двое дворников в оранжевых жилетах вяло подметали асфальт метлами.
«Красивые женщины никогда не приходят раньше назначенного времени. Одно несоответствие. Рядом с ней есть свободная скамейка, и мужчина устроился бы на ней – второе. Этого достаточно, чтобы насторожиться», – Клим расстегнул куртку и зашагал прямо по газону, стараясь держаться под прикрытием кустов, так его не сразу могли заметить.
Последние сомнения рассеялись, когда Бондарев, заходя к скамейке сбоку, увидел, что мужчина хоть и смотрит в газету, но взгляд его не скользит по строчкам, вдобавок дворники продолжали мести уже десять раз подметенный участок поближе к скамейке.
– Лада! – властно крикнул Клим.
Женщина резко обернулась, в ее глазах читался отчаянный страх. Мужчина отбросил газету и вскинул пистолет, но навести ствол на Бондарева не успел. Клим выиграл время, заходя со стороны его правой руки, и выстрелил первым. Сейчас он не рисковал, имея перед собой как минимум трех противников, а их могло оказаться и больше. Поэтому стрелял наверняка – пуля вошла мужчине в голову.
Лада еще не успела осознать, что рядом с ней убили человека, она округлившимися глазами смотрела на то, как заваливается на скамейку любитель почитать газету, и не видела, что дворники уже целятся в Клима из двух стволов.
