По надежному трапу Семен Липский поднялся на палубу. Матрос тут же торопливо отвязал швартовы. Загудел двигатель. «Аэлита» медленно отваливала от причала. Корабль уже выплыл на середину реки, когда Липский подошел к столику, за которым сидели Братин и Цирюльник. Липский взялся за спинку свободного стула, но не смог сдвинуть его с места, тот оказался привинчен к полу, как и стол.
Цирюльник рассмеялся:
– Я тоже попался. Хвать, а его не сдвинуть.
– Это чтобы стулья при качке по кают-компании не перекатывались, – высказал предположение Братин.
– Не знаю, где собирался встретить на Москве-реке девятибалльный шторм покойный Миша, – заерзал на привинченном стуле новый хозяин судна, – или он собирался плыть в одно из пяти морей, портом которых является Москва. Ни в школе, ни теперь не могу сказать, каких именно. Теперь уже нам не узнать.
Липский присел на край стула, сжал в кулаке матерчатую салфетку, небольшой пирамидой возвышавшуюся перед ним. Официант – крепкий, плечистый, замер у столика:
– Прикажете подавать?
– Можно и подать, – ответил Яков Цирюльник.
– Куда мы плывем? – огляделся Липский, корабль как раз проплывал под мостом, с которого на надстройку в прошлое плавание спускался Клим Бондарев.
– Катаемся, – Цирюльник положил перед собой руки.
На стол была подана водка в запотевшем графине, перед гостями и хозяином стояли большие тарелки с холодными закусками. За бортом журчала вода. Солнце уже исчезло за горизонтом, о нем напоминала лишь узкая оранжевая полоска над высоким берегом.
– За Мишу, интересный он был человек. Всегда красиво появлялся в компании, сумел красиво и уйти, – Братин поднял рюмку, – светлая ему память.
Братин и Липский выпили водку залпом, Цирюльник одолел рюмку в три глотка и закашлялся.
– Что, не пошла?
– Отвык я в Швейцарии с русскими пить, – заулыбался Яша.
– Не хватает тебе там родины, – на Липского нашло сентиментальное настроение.
– Для человека бизнеса родина там, где можно деньги заработать и жить спокойно, – отозвался Яков и остановил официанта, собравшегося налить по второй, – я сам.
Липский недолго думал, как помянуть погибшего:
– Миша, не поминай нас лихом, – и тут же проглотил спиртное.
В кают-компании зажегся мягкий свет, и тут же сделалось ощутимо темно за стеклами. Редкие огоньки загородных домов проплывали мимо корабля.
– Теория относительности, – нервно засмеялся Яков Цирюльник, – нам кажется, что берег движется, а на берегу видят, что это мы плывем вдоль него. Все относительно в этом мире, а где правда, никто не знает.
– Теория относительности не всегда действует, – сказал Липский и хмыкнул.
– Всегда, – не согласился Цирюльник.
– Она только для живых действует, – уточнил Семен, – нельзя сказать, что нам лишь кажется, будто Хайновский мертв. И уж тем более ему не может казаться, будто это не он погиб, а мы.
– Да, невеселые разговоры звучат на поминках, – задумался Братин, – ты, Семен, случайно, не философский факультет оканчивал?
– Теоретической физики.
– Выпьем, как положено, по третьей рюмке и возвращаемся. Ты хозяин парохода, ты и командуй, – Липский потер похолодевшие ладони, из широко раздвинутой стеклянной двери тянуло речным холодом, ветер то вытягивал занавески на улицу, то заносил их в каюту.
Цирюльник с каменным выражением лица разлил водку по рюмкам.
– Тебе сказать осталось, – напомнил Братин.
– Могу и я сказать, – кусал губы Цирюльник, – но у меня язык не поворачивается говорить о Мише в прошедшем времени, – он оглянулся на застывших у стены официантов.
– Можно и без слов выпить, и так все понятно, – проговорил Братин, вращая в пальцах рюмку.
И тут ему показалось, что тень легла на белые занавески.
– Ни у кого долгов перед покойным не осталось? – спросил Яков.
Липский нехотя признался:
– Есть один должок.
– Какой? – оживился Цирюльник.
– Просил он меня сделать одну вещь, если с ним что-то случится. Ты, Кирилл, знаешь о ней, за этим же столом Миша разговор вел.
Кирилл Андреевич помрачнел.
– Помню.
– Ну и… – Яков пристально смотрел на гостей.
– Не стану я этого делать, – рассек воздух ладонью Липский, – потому что жить еще хочу.
– И я не стану, – согласился с ним Братин.
– Не знаю, о чем вы договаривались, хоть и догадываюсь. Но дело ваше. Каждый себе и своему слову хозяин.
Тут занавеска на двери отлетела в сторону. В кают-компанию вошел сам покойный. Хайновский, скрестив на груди руки, с брезгливой усмешкой смотрел на сидевших за столом «друзей».
– Ми… Ми… Миша… – только и проговорил Братин, мгновенно бледнея.
Рюмка выпала из пальцев Липского, покатилась по столу, но задержалась на краю. Один только Цирюльник сохранял относительное спокойствие – просто замер. Братин опомнился и понял, что перед ним не призрак, лишь после того, как оба «официанта» наставили на него с Липским пистолеты.
– Так, значит, ты жив? – пошевелил он бескровными, мгновенно пересохшими губами.
– Как видишь, – бросил Михаил Изидорович, – я люблю жизнь и не люблю тех, кто меня предает.
– А ты знал и не сказал? – Липский бросил взгляд на Цирюльника, пытаясь понять, на чьей он стороне.
