Мимо высоких сосен Вологдина вышла к забору. С пригорка виднелось шоссе, по которому проносились машины — тяжелые «зисы», шумные полуторки, черные командирские эмки. Подумалось о том, что раньше вот так же мчала ее жизнь, не давая ни обернуться назад, ни заглянуть в будущее. Сегодня вот врач говорила, что после войны счастливее, красивее станут люди. Но разве, пережив такие испытания, потеряв родных и близких, можно стать по-настоящему счастливым? Ведь эхо войны до самого последнего часа будет отдаваться в сердце.
Катя рискнула представить свое будущее после войны. Окончит институт, станет искусствоведом, таким талантливым, что ее возьмут работать в Эрмитаж или Русский музей. А Миша станет знаменитым летчиком. Вырастят Галочку, нет, еще и сына. Как его назовут? Игорьком пли Мишей-младшим?
Простой, конечно, план, но таким в суровую военную пору он был у многих. И уже изменчивое военное счастье, судьба распоряжалась жизнью каждого: благосклонная к одним, злая, жестокая к другим. На войне, наверное, не было середины.
По-разному в годы войны встречали почту. Еще не зная, что принесет письмо, радовались при виде знакомого почерка. С тревогой, затаенным страхом за близких смотрели на конверты, надписанные чужими людьми или с официальными штампами. После рокового посещения Ленинграда, когда, не заходя в квартиру, Вологдин вернулся в часть, он боялся получить новую похоронку на Катю, потому обходил стороной эскадрильского почтальона, хотя понимал, что плохие вести все равно рано или поздно придут, от них не спрячешься, но сделать с собой ничего не мог. Это чувство прошло, лишь когда почтальон вручил ему первый Катин треугольник из госпиталя.
Катя писала часто, и в планшете Вологдина копились разлинованные страницы. Он перечитывал их по нескольку раз в день.
В декабре из госпиталя пришло два одинаковых треугольничка. Одно — от Кати, другое — от ее лечащего врача. Катя сообщала, что выписывается, дают отпуск, мечтает о встрече. Майор Гостева желала им сейчас и после Победы шагать вместе по светлой полосе жизни, советовала Михаилу быть внимательнее к жене.
О какой такой полосе шла речь, Михаил не понял. Решил спросить у жены при встрече, благо она была не за горами. В канун Нового, 1943 года, порадовавшись вместе с командиром звена наступившему благополучию в его семье, майор Гусев отпустил Вологдина, как пошутил комэск, в «двухгодичный отпуск» с 31 декабря по 1 января.
В полдень 31-го капитан бодро шагал по Кировскому проспекту с ветвистой, пушистой елочкой в руках. Катю он увидел склонившейся к буржуйке с досочками паркета в руках. Она бросила их в дышавшую жаром печь, и, обтерев руки передником, стала помогать мужу расстегивать пуговицы на шинели.
— Я так ждала, так верила, что ты сегодня приедешь! — радостно говорила она.
— Чувствуешь-то себя как?
— Лучше всех! Отпуск вот дали. Половина уже прошла, а вторая еще осталась! А раньше я считала, что на войне отпусков не бывает.
— Катюша, забудем про войну. Давай представим, что бои отгремели, а на земле прекрасный мир!
Конечно, если получится…
— Откуда у тебя дровишки?
— Не из лесу, вестимо! В разрушенном доме добыла. Четыре раза бегала, целый мешок набила.
— Еще там есть? Может, я сбегаю?
— Что ты! Давно все растащили. Да мне пока хватит. Чаю с дороги выпьешь? Хотя чего я спрашиваю! Садись за стол, поужинаем и будем елку наряжать.
После ужина Катя зажгла коптилку, а Михаил принес из коридора елку, обмотал проводом ствол и привязал его к перевернутой табуретке. Убедившись, что лесная красавица стоит крепко, сказал:
— Готово, Катенька.
— Хорошо, Мишенька, сначала повесим Галочкины конфеты… Еще четыре штучки осталось. И не будем больше ничем украшать. Пусть дочка, добрая девчушка, в новогоднюю ночь мысленно будет с нами.
Вологдин одобряюще кивнул жене, достал и протер тарелки, вилки, ножи, рюмки, открыл прибереженные к такому случаю банки с тушенкой и треской.
Они договорились забыть о войне, но война невольно врывалась в их мысли. Она напоминала о себе и раскаленной буржуйкой посреди комнаты, и затемнением на окнах, и плитками прекрасного дубового паркета, которым топили печку.
Когда стрелки гулко стучавших ходиков на секунду замерли на числе «12», Вологдин поднял рюмку с искрившимся даже при свете коптилки, слегка подогретым портвейном и предложил:
— За Новый, сорок третий год, Катюша! За счастье и исполнение желаний! За нашу победу!
Второй тост — Катин — был за несломленный Ленинград и непокоренных ленинградцев.
