Тем временем политические авантюристы всех рангов и мастей, экс-министры упраздненного особого совещания, голодные, оставшиеся на мели «осважники» также упраздненного Врангелем пресловутого Освага, случайные репортеры бывших столичных газет — все они дни и ночи напролет сочиняли проекты «спасения России». Вся эта публика атаковывала пороги дворца главнокомандующего и чуть ли не на ходу штурмовала вагоны штабного поезда. Началась безобразная борьба за право на существование. На место одного ликвидируемого учреждения возникали десятки новых. Так, вместо Освага появились всевозможные пресс-бюро, инфоты, осоготы и т. п. «Ликвидации» сводились к бесконечным перебежкам ликвидируемых под новую вывеску, и были специалисты, ухитрявшиеся менять свою кожу по нескольку раз в течение одной весны и укладывать «ликвидационные» во все четыре кармана.
Не лучше обстояло дело и с организацией административного управлением. Крым и северная Таврия были наводнены отбросами старой царской администрации. В этом отношении наблюдалась картина полной реставрации, вплоть до ношения дореволюционной формы. О том, как относились к своим обязанностям эти администраторы, и писал в эти дни в своем рапорте на имя начальника штаба главнокомандующего полковник Бородин.
«Надзиратели, стражники, — писал он. — пьянствуют, дебоширят, бьют морды крестьянам, берут взятки, обещая за это освобождение от мобилизации и освобождение от ареста. Под арест же сажаются крестьяне не только без достаточных к тому поводов, но и с целью вымогательства.
Пристава смотрят сквозь пальцы на преступные деяния низших чинов, сами участвуя в попойках и в сокрытии преступлений.
Пристава, надзиратели, стражники, волостные старшины и старосты бездействуют и пристрастно относятся к зажиточным крестьянам, от которых можно кое-что получить «детишкам на молочишко». Это вызывает у крестьян ярко враждебное отношение к власти.
Население буквально стонет от произвола, от полной беззащитности, от распущенной, кикем и ничем не сдерживаемой офицерской и солдатской вольницы. Защиты у деревни нет никакой. Крестьянин является абсолютно бесправным существом и находится, можно сказать, вне закона…»
«Чиновники высокомерны, продажны, неспособны и бесчестны, — отмечали в своих корреспонденциях представители иностранной печати. — Они ничего не поняли в совершившемся, и в их глазах старая жизнь возобновляется после некоторого перерыва…»
Действительно, никогда еще воровство, казнокрадство и взяточничество среди белых тылов не достигало таких размеров, как в эту заключительную стадию гражданской войны. Этим объяснялось то обстоятельство, что вместо числящихся на бумаге долговременных укреплений с дальнобойной артиллерией на фронте были почти повсеместно традиционные канавы, и только один Перекоп, находившийся на глазах у начальства, блистал блиндажами. Этим объяснялось и то, что московские газеты попадали в белогвардейские окопы раньше севастопольских, так как врангелевские газетчики воровали и перепродавали бумагу, выпуская газеты ничтожными тиражами. Этим объяснялось и плохое снабжение солдат и доставка с фронта почти ежедневно сотен замороженных трупов в те дни, когда белый Крым переживал агонию…
Однако путем целого ряда мероприятий Врангелю удалось свести разрозненные части в определенные войсковые соединения и приготовиться к наступлению.
В ночь на 7 июня реорганизованная белая армия перешла в наступление, в большинстве своем веря, что она идет не на безумное, заранее проигранное дело, а, как ее уверили в этом, во имя мировой цивилизации, поддержка которой ей обеспечена не только одними комплиментами из Вашингтона, Парижа и Лондона. С этой надеждой полки, а среди них тысячи молодых обманутых людей ринулись вперед через валы древнего Перекопа…
Пользуясь тем, что Красная Армия была занята упорными боями со вторгнувшимися на территорию Украины белополяками, Врангель быстро продвигался по северной Таврии. Уже разъезды черкесов конного корпуса генерала Барбовича подходили к Екатеринославу. Уже белая пресса торжественно заявляла, что союзник Врангеля, батько Махно, занял Полтавскую губернию и весь Донецкий бассейн. В белых штабах говорили о каком-то атамане Володине, предложившем вступить в союз с ним. «Мои союзники — хоть сам черт, лишь бы он был с нами», — говорил Врангель, разъезжая по фронту в своем поезде. И точно, во время стоянок поезда в Мелитополе и в других городах к нему приезжали какие-то «камышовые батьки» с аршинными усами, как у камышовых котов. Увешанные поверх кожаных курток пистолетами всех систем мира, они представляли собой более чем странное зрелище. В широченных штанах, перехваченных по тучному брюху алыми, голубыми или зелеными шарфами, они небрежно шагали прямо поверх дверец привозивших их штабных автомобилей, вызывая своим видом крайнее смущение у чинов штаба. Они величали себя атаманами повстанческих отрядов, а на самом деле были главарями погромных банд, состоявших из бродяг, каторжников и уголовных преступников…
