Но Солженицын прав, конечно. Мы не в силах избавиться от этого прошлого, потому что мы как народ обессилены и искалечены. Я бы сказал именно так: Россия была этим столетием искалечена. Это травмы, которые для другого народа были бы вовсе несовместимыми с жизнью. Русский же народ, народ России выдержал, что само по себе оптимистично и какую-то надежду дает.
Но избавиться от этого мы не можем, мы снова все воспроизводим… Опять же – где яйцо, где курица? Мы просим жесткую власть, жесткая власть приходит и придавливает – и снова лишает нас возможности развиваться. Это как мне марафон пробежать: я ведь не смогу, надо начинать со 100 метров, год бегать стометровку и так далее. А я и стометровки не бегаю, а когда надо сразу пробежать марафон – я падаю. И не надо мне никаких ваших марафонов, давайте я с вами вместе на телеге поеду.
Да, мы под властью нашего дурного исторического прошлого, ведь до 1917 года было лишь начало движения. Не надо заблуждаться в отношении царской России, она вовсе не была счастливым государством, но там началось нормальное развитие. Если бы не революция, страна развилась бы в правильном направлении. Этого не произошло. А все худшее наследство мы тащим на своих плечах. Тяжело с таким грузом идти…
Но в этой нашей исключительной и универсальной живучести, вероятно, и есть надежда?
Есть надежда, конечно.
Мне судьба – до последней черты, до креста
Спорить до хрипоты, а за ней – немота,
Убеждать и доказывать с пеной у рта,
Что не то это вовсе, не тот и не та…
Лев Александрович Аннинский
Лев Александрович, вы, пожалуй, единственный в цикле наших разговоров совсем не политик и не непосредственный участник тех событий. Вы – литератор, а литература, как мы с вами знаем, вообще-то зеркало истории. Поэтому так дороги и важны ваш взгляд и ваше, быть может, несколько отстраненное суждение. Речь ведь не только о хронологии и событийных векторах и водоворотах – речь и о том, что испытали люди…
Вы помните конец 1991-го? Была большая страна, а потом ее вдруг внезапно не стало. Вы вообще заметили? Или все знали и предчувствовали заранее? Что испытали в те мятежные дни и месяцы?
В те дни я испытал странное чувство. Я подумал, что со временем очень много начнут врать на эту тему, кто что предчувствовал, кто знал, кто боролся. Я испытал шок, я испытал невероятную горечь от того, что развалилась страна, в которой я вырос, в которой я привык жить. И я знал, что потом очень многие начнут приписывать себе славу, что это они растоптали. Я думал о том, где бы мне зафиксировать то, что я действительно сейчас чувствую, – горечь от распада.
На мое счастье, ко мне явилась журналистка из парижской газеты «Русская мысль» и задала мне этот вопрос. Я ей сказал: «Я вам сейчас отвечу, а вы уж точно зафиксируйте. Да, я отношусь отрицательно к факту распада, для меня это личная беда, потому что я вырос в этой стране, я считаю эту страну великой. И то, что она распадается, это касается распада моей собственной личности, моей системы убеждений». Все это она напечатала, и я думал: ну вот, я теперь оправдаюсь. Так еще большая беда в том, что никто не только не спрашивает меня, что я тогда чувствовал, но вообще никому нет до этого никакого дела. У меня такое ощущение, что все заняты совершенно другим. И вот вы первый человек, который меня спрашивает, что я чувствовал.
Чувствовал свое бессилие, чувствовал невероятную досаду и ощущение горького распада моей судьбы. Потом понемножку, конечно, все это как-то отчасти компенсировалось, но ощущение горечи и беды не прошло.
