Профессиональный диссидент и «первый хулиган СССР»… Но, кроме того, вы ведь, Владимир Константинович, так уж вышло, еще и большой знаток внутреннего устройства советской конструкции, особенно ее карательных элементов: тюрем, лагерей и психушек. Но спросить я у вас хотел не о них.
Всю свою сознательную жизнь вы убежденно и последовательно боролись с Советской властью, с коммунистическим режимом. Я понимаю, это был не столько политический, сколько нравственный выбор, и вы пишете об этом выборе в своих воспоминаниях. Но представляли ли вы себе тогда, в разгар борьбы, в горячке сопротивления, что именно должно прийти на смену СССР? Что должно было занять место Союза, когда он рухнет? Рухнуть-то он рухнул, но вопросы остались.
Вы знаете, мы очень-то много на эту тему не задумывались, не спекулировали: ситуация не очень располагала к спорам на такие отдаленные темы; были более практические, немедленные задачи. Но, в принципе, предполагалось, что постепенно, конечно, не без труда, установится некая форма демократии. Конечно, мы понимали, что это не может быть просто, в одночасье, что будет переходный период и он может быть болезненным. Но мы также понимали, что этому переходу очень бы способствовал суд над старым режимом. Без такого, подобного Нюрнбергскому[150], суда очень трудно будет осуществить переход, поскольку не будет вынесено осуждение этому режиму и останутся бесконечные вопросы, споры, легенды, мифы. Так оно и получилось. Поэтому мы всегда предполагали, что этот режим (я подчеркиваю: режим, а не людей) будут судить международным трибуналом. Или просто 12 присяжных отберут на территории России – не важно…
Конечно, все понимали, что конец коммунизма означает распад Советского Союза. Сейчас появилась какая-то совершенно дурацкая формулировка у людей, которые никогда ничего не делали, а теперь хотят показать, что они всех умнее: «Вот мы боролись с коммунизмом, а они боролись с Советским Союзом». Это, по-моему, полный бред. Эти люди вообще не понимают, что Советский Союз и коммунизм были связаны неразрывно и одно без другого существовать не могло. Мы, конечно, понимали, что будет распад на республики, что если это будет сделано технически грамотно и дружелюбно, то отношения сохранятся хорошие, просто будет разная администрация, что на самом деле удобнее. Это было очевидно. Ну и что будет некий путь к демократии – тяжелый и непростой, естественно.
В своих воспоминаниях и интервью вы неоднократно приводили такое парадоксальное, казалось бы, для понимания суждение о том, что советские лидеры (и вы это чувствовали и видели) еще в 1960–1970-е годы прекрасно знали и понимали, что Союз в том виде, в котором он тогда существовал, рано или поздно обвалится. Что, с вашей точки зрения, удерживало его от распада все эти годы? Кроме, разумеется, механизмов силового принуждения. Или только они?
Нет, было, конечно, много всего. В России прежде всего очень важным фактором всегда была и остается инерция. Инерция и апатия, русские «авось» и «небось», «да как-нибудь переживем», «да оно само без нас рассосется», то есть конформизм людей, самооправдание, что все само собой как-нибудь разойдется, а служить надо вечному, – все это сохраняло режим, способствовало его поддержанию. В зависимости от социальной среды были всякие, знаете, самооправдания у людей, шедших на сотрудничество с режимом. Практически же сотрудничали все, потому как государство было единственным работодателем, и где ни работай – ты работаешь на это государство.
