Что еще? Скажем, отсутствие внешнего давления, хотя коммунистическая пропаганда вечно визжала и верещала о враждебном окружении, о происках империализма. Увы, никаких происков не было, это я вам говорю ответственно. Попав за границу в конце 1970-х годов, я года два искал эти силы империализма, но так и не нашел. Никакого давления – наоборот, было полное миролюбие, готовность оставить в их руках всю инициативу в отношениях. Это, безусловно, и держало.
И, наконец, совершенно беспредельное богатство России. В 1960-е годы они уже, казалось бы, дошли до последней черты – но нет, открыли огромные запасы нефти, это им продлило жизнь еще на десятилетия. Понимаете, это была безумно богатая страна, и сколько они ее бессмысленно ни грабили – все равно богатства оставались. Подумайте сами: если бы кто-нибудь решил ввести коммунистическую систему в Швейцарии, то она бы обанкротилась через месяц.
Немного, быть может, личный вопрос. Вот случился наконец 1991 год, и рухнул он, этот Советский Союз. И вы, отдавший борьбе с ним десятилетия, 12 лет из которых по тюрьмам да психушкам, испытали вы тогда, в декабре 1991-го, я не знаю, некие победные чувства: чувства облегчения, удовлетворения, возмездия? Или было что-то вроде жалости или сочувствия? Помните ли вы свои ощущения той давности?
Нет, сочувствия и жалости у меня не могло быть, коль я этого столь долго желал. У меня было раздражение, что этот факт остался почти незамеченным на Западе. Вы знаете, не было ни ликования, ни хотя бы признания исторического события. Все-таки это было историческое событие. Нет, полное безразличие.
Любопытно, что безразличие наблюдалось не только в странах, что называется, враждебных, оппозиционных. Ровно то же самое было и в Москве, да и во всей большой стране России. Во-первых, я сам это свое удивление от прохладного безразличия и настороженности отлично помню, а во-вторых, о том же говорит множество свидетельств. Скажем, писатель-эмигрант Александр Генис очень изящно вспоминает о том, как специально приехал в морозную Москву в конце декабря 1991 года на «церемонию» спуска флага СССР и водружения ему на замену российского триколора. И как он был поражен тем, что не было никого на Красной площади в этот типа исторический момент: ни зевак, ни милиционеров, ни диссидентов, ни коммунистов. Никого! И в таком вот полном гробовом декабрьском молчании красный флаг был спущен, чего ни в России, ни в бывшем уже СССР почти никто не заметил[151].
Многие мои собеседники объясняли этот феномен тем, что для большинства это событие было шоком, адекватную оценку которому можно было бы дать только позже, через паузу. И поэтому так, на первый взгляд, естественно и незаметно все это прошло. Как вы для себя объясняете это странное молчание и видимое безразличие? Или уже все было так естественно, так понятно и так ожидаемо, что никто не удивился?
