Посмертными посланиями, в различной взаимосвязи, родственники не прекратили заряжать, допекать Евгена в сентябре месяце текущего года. «В дебет и кредит, натурально, без кавычек, через запятые!» Так, в своем почтовом ящике он обнаружил письмецо от живого и здравствующего, благодарение Богу, отца из Америки. В нем вложенным файлом Вадим С. Печански с формальным таковским североамериканским прискорбием, занудно юридически, по-английски уведомляет сына об отданных им погребальных распоряжениях в силу скоропостижной кончины дорогой супруги. То есть матери Евгена ― Индиры Викентьевны Печанской, урожденной Харликовой.
В связи с тем и этим срочно отозван из отпуска Лев Шабревич, а из Сан-Франциско спешно отослан чисто американский адвокат. «Лоера, так сказать, батька мой откомандировал переполох на казенных лукашистов наводить».
Отец не довел до сведения Евгена каких-либо криминальных подробностей и патологоанатомической причины прискорбного и траурного фамильного события. Подразумевается, они оба предполагают в чем-то один и тот же естественный исход. А в довесок ― непростые семейные обстоятельства тому предшествовавшие.
Неспроста Евгену тем часом закралась на ум нехорошая мысль. Не исключено: его хотят выманить или на похороны, или на свежую могилку на Северном кладбище. Поневоле пришло на память краткосрочное мнимое освобождение из Американки. Потому он сейчас и дал самому себе подписку о невыезде из Украины в северном направлении.
Вместе с тем, уместно или неуместно, некоторые соображения о насильственной гибели Индиры Печанской он счел параноидальной идеей: «Некому там сейчас устраивать такого пошиба особенные акции… А если все же чья-нибудь дурная инициатива?.. Нет, это тебе бредятина паранормальная!»
Вопрошать, восклицать, предполагать можно разное, неразумное. И от неприятных разнонаправленных мыслей никуда не денешься. «От текущих дел приходится отвлекаться по-дурному…
Мало ли чего-ничего бывает с меньшего и с большой дури? Может, это частное предупреждение насчет Минска, куда мне лучше не соваться?»
Тем паче, по идее, ему нет нужды куда-нибудь спешить сломя голову.
«К тамошнему белорусско-лукашистскому государству на стрелку? Уходить на север, руки в гору?! Нет, дудки вам, сдаваться покуда не порываюсь!»
Как-никак свежеобретенный статус политического беженца и украинское гражданство официально и надежно защищают его от незаконных арестов, задержаний по эту сторону государственной границы. От всего неофициального с большего он самого себя оборонит. Между тем запрашивать экономического столового убежища в Украине ему без нужды домогаться. Посколь уж прокормить-то свою особу сумеет без какого-либо навязчивого государства, прекрасно прокормится в антисоветском Киеве получше и вкуснее, чем в просоветском Минске. И дарницких друзей-соратников, Змитера с Таной, не позабудет.
Но как избавишься от непрошеных воспоминаний о том, чего было, сплыло, ушло, будто и не бывало?
Наверное, со смертью матери в его жизни что-то не оборвалось внезапно. Но предрасположенным образом ожидаемо закончилось в закономерном завершении. Чему быть, того не миновать…
Евген глубоко и облегченно вздохнул, почему-то перекрестился при получении все-таки неожиданного извещения о смерти матери. Поначалу он даже испытал какое-то чувство освобождения. Словно бы она, Индира Печанская, страх как неудобно жила побок с ним, дверь в дверь. Или, ― жутко подумать! ― в одном доме, в одной квартире. Хотя он не так уж часто заезжал к ней на ту их квартиру, на минский Запад в последние годы. Предпочитал без долгих утомительных разговоров изредка созваниваться по стационарному телефону.
«И покороче, каб не раздражаться попусту!»
В самом деле, редкие телефонные звонки, гнуснее того, эпизодические визиты к матери ― не доставляли ему ни малейшего родственного удовольствия. Скорее, наоборот.
В ней и у нее дома он видел и не выносил все то, что так досаждало и донимало его в женщинах. А именно: приспособленческую лень, притворное слабосилие, мерзостное жеманство, врожденную бестолковость и капризную безалаберность. «В таком вот порядке, верней, обратным образом, в диком беспорядке и бесхозяйственности!» А там-сям к ним еще добавились докучно рассеянный склероз и старческое слабоумие. «И это несмотря на возраст далекий от похоронного…»
Евгений давно уж проницательно заметил, до сих пор наблюдает, как с окончанием фертильного и во всех смыслах плодотворного периода жизни во многих женщинах консервируются, усиливаются, усугубляются эти самые, частенько им нехорошо поминаемые, ему ненавистные, противные и неразумные характерные свойства гендерной половины рода человеческого.
