Коли взять по уму, к мужским шовинистам либо глупым сексистам он нисколько не принадлежит. И вот-таки помнил гному-максиму лакедемонского мудреца Хилона, разумно предостерегающего не злословить об умерших. Ее впоследствии в средневековье возрожденческом перефразировали дебильно по-гуманистически. Дескать, о мертвых только хорошее или ничего. Но если не вслух, а про себя, то думать, поминать о мертвецах по-всякому не возбраняется.
Не без содрогания Евгений Печанский вспомнил о материнской кухне и о посуде, мать ее! ― давным-предавно позабывшей о первозданной чистоте и производственной стерильности. Те же тарелки и миски изредка отмывались только лишь сверху, с аверса. Но с обратной стороны, с реверса, девственно и дико пребывали покрытыми жуткими потеками, напластованиями коричневатой грязи и окаменевшего жира. В то же время сковородки вкупе с кастрюлями, напротив, внутри кое-как споласкивались. Однако снаружи навечно оставались в пригорелых следах когда-то приготовленной условно съедобной пищи.
«А на газовой плите у конфорок неистребимые каменноугольные залежи! Во где мерзость!..»
В придачу отчего-то прокоптившийся до умопомрачения потолок на кухне; клочья жирно грязной паутины развешаны по углам. На что маман Индира Печанская всем гордо этаки сообщает: много курит ментоловых сигарет. Оттого у нее копоть. Ночью вон встает табачным дымом подышать, охладиться, насладиться.
Припоминается ему и то, как она всегда распахивает настежь дверь туалета. Мол, пускай проветривается, подсыхает нужник после посещения.
В нагрузку там еще застарелая пыльная вонь везде в незакрывающихся дверях загаженной и захламленной восьмикомнатной элитной квартире, некогда благоприобретенной процветавшим белорусским банкиром Вадимом Печанским для дома, для семьи, для супруги. И это не глядя на то, что примерно раз в два-три месяца в квартирную уборку толокой впрягается по-соседски закадычная пенсионная подружка матери.
«Та, что из отставных дворничих, как там ее? Антуанетта, что ли? Но все едино ― дурдом и кавардак на двух старух-маразматичек!»
Многое еще мог добавить, представить, сопоставить Евгений в той самой нелепо бытовой конкретике. Пусть ему в малоприятные вспомины он особо не углубляется, в памяти ожесточенно не роется. Так просто, день ото дня, ожидая обещанного приезда Льва Шабревича из Минска, припоминал урывками и фрагментами кое-что из своебытного семейного прошлого. Не слишком последовательно.
«То-то деверь Алексан Сергеич, так сказать, верней, подумать, вдохновился неприглядным и ненаглядным примером дорогой невестки Индиры Викентьевны. Лепей уж никакая жизнь, чем такая в преждевременном женском маразме…
Со менскими заупокойными делами Лева уж справился… нужно полагать, в лучшем виде и благопристойном разгляде… на долгую память взрослых людей».
Кстати отметить, оперативными младенческими воспоминаниями Евген никоим видом не владел. Сплошной провал в темном раннем детстве. Совершено нечего припомнить, как у них было в семье или там во дворе. «Будто и не жил!» Обо всем своем в несознательном младенчестве только с чужих слов знает, полагает.
Говоря компьютерным языком, нечто вроде энергонезависимой долговременной памяти у него включилось лишь в возрасте четырех с лишним лет. В ту пору усадил его отец за свой здоровенный десктоп в виде лежачего железно-пластмассового ящика с двумя пятидюймовыми дисководами. Начал просветленно знакомить сынка с буковками и циферками на черно-белом экране. Это Геник впервые в жизни запомнил накрепко и надолго. Потом были детский сад, первые ребячьи знакомства; буквы воспитательницы показывали в бумажных цветных книжках. С тем же Бекой и другими тогда стал приятельствовать, даже крепко дружить. Помнится, осторожно эдак смотрели они с приятелями-дружками из средней группы сквозь дырку в заборе туда вниз, на бурливый грязный поток и мутный потоп в овраге после сильнейшей летней грозы. По-детсадовски глубокомысленно рассуждали: там, наверное, водятся акулы.
В пять лет у Евгена была гувернантка, а у мамы Инди в чванном подчинении ― кухарка с горничной. С гувернанткой Ниной он прекрасно уживался на равных. Чего нельзя сказать и вспомнить о его матери, вскоре ревниво выжившей из дому долой красивую умную девушку Нину, все ж таки успевшую научившую его бегло читать вслух по-русски и по-белорусски. А также безошибочно распознавать время на аналоговых и цифровых часах. «Первая моя училка с педучилищным специальным образованием».
Тогда же у него появилось неосознанное ощущение, что для матери он ― третий лишний человек в их семье. Как, между прочим, и приходящая домашняя прислуга, которую она с большим трудом могла стерпеть. И то не надолго. «На время и во время оно в первой половине так званых лихих девяностых годов прошедшего века».
