Следующие три дня они вместе собирали вещи — упаковывали старые сервизы, сортировали и перевязывали книги — с собой получалось взять только часть домашней библиотеки, постепенно начинали разбирать одежду. Втайне от родителей Гермиона складывала самые нужные ей вещи в небольшую расшитую бисером сумочку — мамин подарок. Она еще в школе наложила на нее самые сильные чары незримого расширения, на которые была способна, и сумочка изнутри теперь увеличилась до размеров комнаты.
А в то время, когда сборы приостанавливались, Гермиона либо сидела рядом с мамой или папой, наслаждаясь последними мгновениями их нежной любви, либо повторяла комбинацию заклятий. Наконец, дольше ждать было уже нельзя — через два дня планировался вылет, родители попрощались со всеми друзьями и знакомыми, а по сумкам и чемоданам были разложены почти все вещи, не считая стоящих на каминной полке фотографий да нескольких комплектов каждодневной одежды.
«Когда знаешь, что будет больно, не тяни и не жди — делай все быстро», — как-то сказал ей папа. Он имел в виду зубную боль, конечно, но Гермиона вспомнила этот совет именно сейчас. Нечего было тянуть и ждать — нужно было резко и решительно разрубить ту связь, которая соединяла их троих. Уничтожить их семью.
Всю ночь накануне решающего дня она не спала — то рыдала, уткнувшись лицом в подушку и закусив кулак, чтобы сдержать отчаянный крик боли, то замирала и сидела без движения, разглядывая стену. Но теперь время пришло. Она достала из кармана волшебную палочку и провела пальцами по полированному дереву. Она приняла решение, сделала свой выбор — теперь пора было действовать. Как там Шерлок говорил? Отбросить дурацкие сантименты?
— Гермиона, — раздался снизу мамин голос, — спускайся, чай готов, милая!
— Иду, мама! — отозвала Гермиона, понимая, что в последний раз в жизни слышит это мамино «милая».
Она встала с постели и спустилась вниз по лестнице — какими короткими показались ей эти сорок ступенек! Как быстро закончились! Если бы она могла идти по лестнице родного дома всю жизнь — она так и поступила бы. Каждый шаг длился бы год-полтора. Но нет — на то, чтобы спуститься, ушло меньше минуты. Она вспомнила строчки из Бронте: «Ты будешь палачом себе, ты сама вырвешь себе правый глаз и сама отрубишь себе правую руку». Она бы поменялась местами с Джейн Эйр с охотой и легко приняла бы ее страдания, лишь бы не делать то, что она должна была сделать. Родители сидели на диване перед камином, обнявшись, и смотрели в огонь. О чем они думали в этот момент? Едва ли сомневались в необходимости переезда, скорее просто грустили по родной Англии и думали о новой жизни, которая вот-вот начнется. Они готовы были на все, чтобы защитить ее, свою дочь. И она готова на все, чтобы защитить их.
Гермиона направила палочку сначала на папу, потом на маму, и тихо сказала:
— Усни.
Легчие чары подействовали мгновенно — родители погрузились в спокойный сон. Гермиона заметила, что стала вдруг удивительно спокойна — даже руки у нее не дрожали. Она подошла к ним, опустилась на колени на коврике перед камином и поцеловала маму в щеку, прошептала:
— Прости меня, — и приставила палочку к ее виску, произнося:
— Легиллименс!
Мамин разум был чист и безмятежен, Гермиона без труда нашла в нем светлые и радостные воспоминания — о себе. И по одному, почти не просматривая, чтобы не утратить силы воли, удаляла их. Безвозвратно. Иначе слишком велик был шанс того, что скрытые воспоминания будут преследовать ее во снах, в видениях и, наконец, вернутся, а если нет, то сведут с ума. Нельзя было рисковать — у Моники Уилкинс, в отличие от Джин Грейнджер, никогда не было детей.
С папиным сознанием было работать труднее — его разум, более крепкий и фундаментальный, неохотно отдавал свои сокровища, но постепенно, шаг за шагом Гермиона удалила все воспоминания о себе и превратила его в Венделла Уилкинса.
Когда она отошла от спящих родителей, которые уже не были ее родителями, время близилось к пяти часам. Мама и папа все так же спали, обнявшись. Гермиона обвела комнату взглядом, чувствуя, что смотреть тяжело из-за пелены слез, и увидела фотографии. Бесчисленное множество фотографий, где они втроем радуются жизни и любят друг друга. Она сняла с полки одну, самую любимую, с отдыха во Франции — хозяин гостиницы сфотографировал ее, маму, папу и Шерлока в кафе, когда они ели мороженое и делились впечатлениями от прогулки. Она спрятала фотографию во внутренний карман куртки. Потом поднесла палочку к остальным и велела:
— Исчезни!
Повинуясь движениям ее кисти, с фотографий постепенно таяли смеющиеся Гермионы, и семейные сцены превращались в романтические. Когда в доме не осталось ни одного ее фото, Гермиона поняла, что больше ей здесь делать нечего. Она поднялась в уже не свою, обезличенную и превращенную в гостевую спальню, комнату, взяла с кровати бисерную сумочку и замерла. Было кое-что, что нужно было сделать. Написать Шерлоку.