Гермиона вздрогнула и поняла, что должна что-то сказать. Что угодно, чтобы вернуть обратно того Шерлока, которого она знала столько лет и которому доверяла. Пошутить. Нужно было пошутить. Про неоценимую помощь в борьбе со стрессом, например. Это заставит его расслабиться, он хмыкнет и посоветует найти себе парня, так как стресса в жизни у Гермионы хватает, а он далеко не всегда может оказаться под рукой. Потом они смогут выпить чаю и забыть об этом инциденте навсегда.
Но она не успела ничего сказать. Шерлок отвернулся от нее и встал с постели, набросил на себя рубашку, дошел до стола, взял сигарету, закурил (а Гермиона и не знала, что он курит. Вот почему его губы горчили), а потом заметил:
— При сексе по дружбе страдает качество либо секса, либо дружбы. Так что стоит выбрать что-то одно.
Кажется, его фраза про мертвых не была пределом — он смог сказать нечто еще более жестокое и болезненное. Гермиона почувствовала, как ее кожа холодеет и покрывается мурашками. Она нервно вздрогнула и медленно, чувствуя себя бактерией под линзой микроскопа, подняла с пола мантию, надела. Достала из кармана волшебную палочку, привела в порядок смятую постель. Повернулся к Шерлоку и замерла. Нужно было что-то сказать, но она не могла подобрать слов. Он молча курил, выдыхая едкий дым, от которого свербело в носу, и, кажется, не моргал. Гермиона поняла, что не может больше выносить его взгляд. Из глубины сознания пришла мысль о том, что на Хогвартсе сейчас нет никакой защиты. Гермиона закрыла глаза и вслепую аппарировала в свою бывшую спальню — единственное место, которое она сейчас могла хотя бы отдаленно назвать своим.
В комнате было пусто и почти ничего не изменилось с прошлого года. Только ее вещей на тумбочке не было. Гермиона рухнула на пустую постель, уткнулась в подушку и заплакала.
Во всяком случае, теперь она снова могла плакать.
Шерлок остался стоять возле стола, механически делая затяжку за затяжкой и глядя на то место, с которого только что исчезла Гермиона. Он хотел, чтобы она исчезла.
Если отбросить в сторону чувства и прочую шелуху, секс — простейшая биологическая функция, такая же, как, скажем, прием и переработка пищи. Именно так следовало его воспринимать. Но не получалось.
Шерлок впервые потерял контроль над свои разумом, сквозь возбуждение (это же элементарно — выработался окситоцин, спровоцировал выброс эндорфина) не могла прорваться холодная трезвая логика. Он делал то, чего нельзя было делать — поддавался эмоциям, сантиментам. И не мог остановиться.
Где-то за гранью возбуждения, в глубине его сознания раздавались негромкие укоризненные голоса.
— Мне стыдно за тебя, Шерлок, — сокрушался Мафкрофт.
— Остановись! Это худшее, что ты делал в своей жизни, — вторила ему Гермиона.
Гермиона. Одна — обнаженная, испуганная, с закрытыми глазами, — целовала его, вторая — спокойная, одетая в джинсы и свитер, — укоряла. Шерлок сходил с ума. Он обычно умел отгораживаться от того, что творилось в Чертогах его разума, но сейчас сделать это не получалось. Он слышал голоса Гермионы и Майкрофта и не мог заставить их замолчать.
Он должен был прекратить это, но не мог.
Когда она исчезла из его комнаты, он почти почувствовал облегчение. Вернее, подумал, что должен был бы его почувствовать. На деле же он не чувствовал ничего.
Сигарета закончилась, он закурил новую. Потом еще одну. Интересно, что будет, если выкурить целую пачку за один раз? А две?
На две его не хватило — горло начало гореть, носоглотку заложило, как при простуде, глаза заслезились от дыма. Он потушил недокуренную сигарету и закашлялся — воздух был серым от дыма.
Шерлок помотал головой, борясь с дурнотой, быстро оделся и вышел из дома. Ему нужно было сбежать куда-нибудь, куда угодно.
Постепенно закончился май. Как-то автоматически, почти не думая о том, что делает, Шерлок сдал вступительные экзамены в Кембридж — разумеется, успешно. Родители были счастливы, на радостях пытались уговорить его отправиться заграницу на недельку-другую… Шерлок отказался. Он не хотел заграницу.
Гермиона больше не объявлялась. К счастью. Шерлок не был уверен, что готов ее видеть. Свою внутреннюю Гермиону он запер покрепче в одной из комнат Чертогов и повесил несколько замков, чтобы она точно не выбралась. В его голове остался один Майкрофт — вечно недовольный и разочарованный. Шерлок не спорил с ним и покорно принимал все упреки — Майкрофт был прав, как ни грустно это признавать. Шерлок действительно оказался очень глупым.
Ему иногда казалось, что та нежеланная, безумная близость с Гермионой что-то сломала в его голове, и теперь он не мог это что-то починить.
Он оказался неудачником.