Дамир упал, выставив вперед ноги, так что подойти было невозможно. И Арина замешкалась, позволила Дамиру встать. Тот поднялся с трудом. Нижний лоу стал для него полной неожиданностью. Теперь Дамир совершенно по-другому посмотрел на Арину. В глазах Дамира светился вопрос: «Что еще она может выдать?» Арина заметила это, усмехнулась.
Какое-то время они ходили по кругу, смотрели друг другу в глаза. У Арины ныла левая рука, основные блоки руками пришлись именно на нее. У Дамира болели челюсть и плечо. Удар в челюсть он пропустил во время своей же атаки. Контратаки он не ожидал совсем. А плечо болело после нижнего лоу. Он свалился, как срубленное дерево, не успев сгруппироваться, поэтому достаточно ощутимо ударился левым плечом.
Тут Дамир решился на ближнюю схватку. Самую ближнюю. Внезапно он побежал на Арину и ухватил ее за талию, пытаясь повалить. Арина вцепилась ему за волосы и изо всей силы дернула. Дамир отпустил руки и взвыл во весь голос. Арина ударила в кадык, а затем лбом прямо в нос. Когда Дамир оторвал руки от головы, Арина стукнула его сложенными ладонями по ушам. Дезориентированный Дамир схватил Арину за руки и начал выкручивать кисти. И обездвиженная Арина еще раз врезала лбом по носу Дамира. Она вложила в этот удар всю имеющуюся силу. Дамир схватился за нос. И в этот момент Арина подскочила в воздух и ударила его верхним киком. Дамир улетел на несколько метров в бок.
– Я убью тебя! Просто убью, – зарычал Дамир.
Арина пошла на Дамира. Ярость придавала ей сил. Но в этот момент поднялся Ничипоренко:
– Прекратить бой. Арина, я зачисляю тебя в свою роту.
В этот момент у Арины зашумело в голове, начал усиливаться звон и гул. Она развернулась, посмотрела в глаза Ничипоренко и собралась произнести то, к чему была готова. Она готовилась сказать, что она отказывается от предложенной ей «чести», что вместо этого она запишется в роту смертников. Но в этот момент вперед шагнул капитан Смирнов. Его немного печальные и усталые глаза смотрели на Арину с грустью. И в то же время они смотрели тепло:
– Я также претендую на данного бойца для своей роты.
В этот момент повисла тишина. Ничипоренко медленно развернулся в сторону Смирнова и возмущенно посмотрел на него. Он был в шоке – иначе описать выражение его лица было невозможно. Он стоял и хлопал глазами, пытаясь придумать хоть что-то, что он мог бы сказать командиру Смирнову. В этот момент поднялся Ковальский и задорно крикнул:
– Ну, и я предлагаю! Хех! Отчего бы и не предложить? Пусть человек выбирает. Так яростно драться с чужим мужиком может только отчаянная баба. А нам такие бойцы и нужны! – и Ковальский опять громко заржал.
Ковальский вообще везде и всегда ржал. Он не смеялся, не хихикал… он даже не улыбался. Он ржал. Всегда. Только ржал. Громко, раскатисто. Он ржал и в разговоре с солдатами, когда объяснял им тактику или показывал какие-то приемы. Он ржал, жуя огромный кусок мяса. Он ржал, когда у него брали кровь из вены – ведь щекотно! Он умудрялся ржать во время драки. Он ржал даже тогда, когда докладывал генералу Килько. Веселый малый, откровенно говоря. Но никто не знал, как этот веселый раздолбай рыдал над могилами своих солдат, которых он потерял в прошлой битве. Никто и никогда этого не видел. И Ковальский очень надеялся, что ему никогда не придется больше этого делать.
