Внешность обер-лейтенанта мне хорошо запомнилась: высокий, худой, нос заостренный, выдающийся вперед подбородок, вместо губ — неприятно тонкая, прямая и бледная черточка. Он впился в меня своими прозрачными глазами, но, услышав, что я иду на встречу с капитаном Гюбертом, и узнав пароль, сразу преобразился. На лице его даже появилось что-то вроде улыбки.
Я объяснил ему, что ждал в деревне три дня удобного момента для перехода на их сторону, но они помогли сами.
Окончив опрос, обер-лейтенант с капитаном удалились. Я опять остался наедине с лейтенантом, которого одолевали телефоны.
Тишина на передовой вновь сменилась пальбой минометов, выстрелами, криками. Мне пришли на ум слова командира полка: «Пусть жалуют, потом жалеть будут».
Минут через пятнадцать обер-лейтенант возвратился и предложил следовать за ним. Мы долго шли лесом, пока не выбрались на дорогу.
В стороне от нее, на небольшой опушке, стоял легковой автомобиль.
Обер-лейтенант предложил мне сесть на заднее сиденье, рядом с каким-то полусонным немцем, а сам пристроился возле шофера.
Машина тронулась.
— Дер руссе хат ди унзриген им дорф абгешниттен! Дер гауптман ист тод![6]
— Доннер ветер! Ферфлухт![7] — Обер-лейтенант всердцах хлопнул дверцей автомобиля и приказал шоферу ехать.
Машина понеслась вперед по накатанной дороге.
Я погрузился в размышления. Мне казалось, что, осуществив переход, я достиг главного. Но это была ошибка. Главное — впереди. Переход — лишь промежуточная точка.
Я сконцентрировал мысли, привел в последовательный порядок разрозненные впечатления. Кажется, все шло хорошо. Близость цели вызывала прилив сил, энергии. Напряжение спало, взвинченные нервы улеглись. Скорее… Скорее… Скорее…
Ночь. Машина остановилась среди густого леса. Обер-лейтенант спрыгнул на землю и тотчас же исчез в темноте. Вылез и шофер; он поднял капот и начал возиться в моторе. Немец, сидевший рядом со мной, похрапывал. Он спал всю дорогу, невзирая на ухабы и колдобины, беспощадно подбрасывавшие машину.
Я всматривался в темноту, пытаясь разглядеть, где мы стоим. Сквозь мрак ночи и чащу проступали очертания двух домиков. В одном из окон мерцал чахлый огонек.
От долгой и почти непрерывной езды в голове шумело. Тело ныло от усталости. Хотелось спать. Но вот возвратился обер-лейтенант и предложил следовать за ним.
Без особого удовольствия вылез из машины. В лесу тихо, свежо: сентябрьская ночь с едва уловимым, но знобящим ветерком. Вышли на опушку. Возле домиков бродил часовой. Обер-лейтенант что-то сказал ему по-немецки, и мы вошли в дом.
В комнате — четверо немцев, все солдаты. Один стоял за грязным столом и разговаривал по телефону, остальные вытянулись перед обер-лейтенантом вдоль стены.
Комната освещена двумя коптящими плошками, воздух наполнен копотью и папиросным дымом.
Телефонист пояснил обер-лейтенанту, что продолжать далее путь на машине по необъезженной лесной дороге почти невозможно. Лучше воспользоваться подводой, которая пойдет утром в город за продуктами.
Обер-лейтенант закурил и сказал мне:
— Они вас утром доставят к капитану Гюберту. Тут уже недалеко.
— Кто «они»? — поинтересовался я.
— А вот солдаты.
— Леген зи зихь хин! Руен зи зихь аус! — обратился ко мне телефонист.
Я пожал плечами, смотрел на обер-лейтенанта и сделал вид, что не понимаю.
— Ложитесь на диван и отдыхайте до утра, — пояснил по-русски обер-лейтенант.
Я не стал ждать вторичного приглашения и расположился на твердом, деревянном диване.
Диван узок, гол, и спать на нем довольно неудобно. Но я настолько устал, что мне все было безразлично.
Немцы разговаривали. Обер-лейтенант объяснил, что ему нужно не менее тридцати литров бензина, иначе он не может вернуться обратно. Солдат соглашался выдать бензин, но требовал оправдательный документ, расписку.
Обер-лейтенант вынул из полевой сумки блокнот, что-то написал на листочке бумаги, вручил его солдату, и затем они вместе покинули комнату.
Немцы говорили тихо, вполголоса, или мне так казалось, потому что я засыпал. Сквозь какой-то туман я услышал фамилию Гюберта. Вздрогнул, прислушался. Солдаты, беседуя, упомянули знакомую мне фамилию. Пучеглазый солдат высказывал мнение, что Гюберта еще нет, он не вернулся с охоты.
Я лежал и мысленно рассуждал. Хотел представить себе встречу с Гюбертом и разговор с ним. Но мысли путались, терялись и вдруг оборвались совсем.
Я погрузился в какую-то приятную теплоту и забылся.
Спал беспокойно. Напряженная обстановка и внутренняя настороженность взвинтили нервы. Видел бесконечную вереницу снов, душных, тяжелых, массой навалившихся на меня. То мне казалось, что я окружен гитлеровцами. Им якобы хорошо известно, что я не тот, за кого себя выдаю. Мне скрутили бечевой руки и повели лесом, той дорогой, которой я шел позавчера с командиром полка.
