— Ах, вот вы о чем… — ответил я с деланным удивлением.
Пришлось рассказать причины, благодаря которым я вошел в курс дела.
— Брызгалов из госпиталя послал телеграмму Саврасову по адресу, который вы ему дали. Саврасов сам выехать не мог, по телефону вызвал меня, и я отправился к Брызгалову.
— Почему он не сделал этого сам? — спросил Гюберт таким тоном, будто бы перед ним сидел не я, а Саврасов.
— Он не мог этого сделать.
— Причины?
— У Саврасова срочная командировка в Бурят-Монголию. Он не мог отложить эту командировку, чтобы не потерять должность, которую занимает на заводе.
Гюберт молча смотрел на меня, покусывая губу. Трудно было угадать, что он думал в это время, но выражать недоверие ко мне не было никаких оснований. Все шло нормально. События, изложенные мною, должны были выглядеть правдоподобно.
— Как вас принял Брызгалов?
— Я назвал себя Саврасовым. В первую встречу Брызгалов смог сказать мне лишь несколько слов и даже не решился передать деньги — мешали посторонние: в палате лежало еще несколько человек.
— Почему вы выдали себя за Саврасова?
— Так предложил мне Саврасов, и я согласился. Зачем было осложнять дело! Брызгалов мог насторожиться, отказаться от разговора… Вторично я виделся с Брызгаловым там же, в госпитале, но уже в более подходящей для беседы обстановке. Я помог ему выбраться на костылях на воздух, и он подробно рассказал мне, с какой миссией прибыл. Через несколько дней я доложил все Саврасову, и он предложил мне итти через линию фронта, к вам.
— Значит, Саврасов так и не видел Брызгалова?
— Да, так и не видел. После выхода из госпиталя Брызгалов должен прибыть на Урал и встретить настоящего Саврасова. Тот, надеюсь, объяснит Брызгалову перестановку лиц.
— Деньги Саврасову попали?
— Кроме небольшой суммы, которую Брызгалов оставил при себе, он передал деньги мне, а я вручил их Саврасову.
Гюберт встал, подошел к окну и несколько минут молча смотрел во двор. Я ожидал нового вопроса и волновался: кто знает, о чем еще мог спросить меня Гюберт! Возможно, существовали факты, которых я не знал. Но вопрос меня успокоил. Гюберта интересовало, кто я, чем занимаюсь, где работаю и как оправдаю свое отсутствие на работе при возвращении домой.
Я объяснил, что вопрос этот мы обдумали с Саврасовым со всех сторон. По службе получалось как будто неплохо. Мне поручили выехать на один из прифронтовых железнодорожных узлов для устранения непорядков, мешающих движению грузов к фронту, и я исчез. Возвратившись на работу, я расскажу, что немцы развернули на этом участке наступательные операции и узел оказался захваченным ими. Во избежание плена, пользуясь теплой погодой, я вынужден был вначале скрываться в лесах, а потом пробрался в один из населенных пунктов и отсиживался в нем. Затем перешел линию фронта, где счел более удобным, то есть в лесистой местности, и оказался на нашей стороне. Мое руководство не в состоянии этого проверить и вынуждено будет принять все за истину.
Гюберт выслушал меня, вновь закурил сигарету и задумался. Через минуту он неожиданно, будто что-то вспомнив, протянул мне портсигар.
Я закурил и вдруг остро почувствовал голод: последний раз я ел вчера у командира полка, еще на нашей стороне. От нескольких затяжек в желудке начались спазмы, а мозг заволокло туманом.
— А как у вас относятся к людям, которые вот так, как вы, попадают на неприятельскую сторону, а потом спустя два-три месяца возвращаются? — полюбопытствовал Гюберт.
Я высказал свое мнение:
— По-моему, к таким людям относятся с некоторой осторожностью. Но я скажу, что в руки немцев не попадал, а скрывался по деревням, у крестьян.
Беседа начинала входить в спокойное русло.
— На вашей работе это не отразится? — спросил Гюберт.
— Надеюсь, что нет. У меня есть друзья, которые всегда помогут.
— Так. Хорошо. А Саврасов на Урале сидит прочно?
Я ответил, что очень прочно.
— Когда вы с ним познакомились?
Такой вопрос я предвидел, так как считал его неизбежным, а потому ответ на него был готов. Я рассказал, что знакомство с Саврасовым возникло в июле сорок первого года. Столкнулись мы по вопросу ускорения переброски грузов того завода, где работал Саврасов. Потом мы несколько раз встречались в Москве.
Гюберт слушал меня внимательно, постукивая по столу пальцами с отполированными ногтями, и вдруг спросил:
— А какие у вас разногласия с советской властью? Почему вы стали нашим другом?
Я нарочито немного помедлил с ответом, будто Гюберт затронул своим вопросом мое самое больное место, а потом сказал:
— Это длинная история…
— To-есть?
