— Хир унтер-официр фом динст Курт Венцель. Яволь, эс ист хир цу бефель![9] — заученной фразой отбарабанил он в трубку.
Потом подошел ко мне и начал выворачивать уже до него опустошенные карманы. Позади раздался глуховатый, словно из сундука, голос:
— Это вы, что ли, к господину Гюберту?
Вопрос был задан по-русски.
— Да, я, — ответил я обернувшись.
Передо мной стоял небольшого роста уже пожилой, невзрачный с виду мужчина в немецком мундире, с тонкими ногами, обтянутыми бриджами[10]. Лицо с узеньким, приплюснутым лбом и водянистыми глазками было вдоль и поперек изрезано морщинами.
— Где вы ночевали? — Он подошел ко мне вплотную, засунул руки в карманы и стал покачиваться с пяток на носки. Короткие голенища его сапог едва доходили до икр.
Я ответил, что спал в лесу, в какой-то избе, а что это за изба, сказать затрудняюсь.
— А-а… — протянул незнакомец. — Понятно… Пойдемте, я вас проведу.
По его красноватому носу я определил, что он любит выпить.
Мы вышли, оставив Курта Венцеля наедине с жуком.
Дом, к которому мы подошли, был снаружи обшит тесом, окна и двери украшали резные желтые наличники. В передней весь пол застлан ковром, на маленьком столике у окна — бархатная цветная скатерка, у стены — мягкий диван. В следующей комнате тоже ковер, большой стол покрыт белой скатертью, посудный шкаф — здесь, видно, столовая.
Вошли в третью комнату. Я взглянул на стоящего за письменным столом офицера и чуть не вскрикнул: передо мной был тренер Вилли! Большое, удлиненное лицо с резкими линиями, с мощным подбородком, свидетельствующим о волевом характере, с небольшим косым шрамом на лбу, доходящим до левой брови… «Ошибки быть не может!» подумал я. Ладони вновь покрылись испариной, и я почувствовал, что сердце сильно забилось.
Гюберт обратился ко мне по-немецки:
— Вас зухен зи хир?[11]
Холодные, жесткие глаза его не мигая смотрели на меня в упор, ожидая ответа.
Я пожал плечами.
Гюберт оглядел меня с ног до головы и по-русски спросил:
— Немецким языком владеете?
— Нет. Кроме русского, никаким, — ответил я и подумал: «Вот здесь я по-настоящему держу экзамен на разведчика. Нельзя ничем выдать своего волнения. Надо отвечать на вопросы спокойно, непринужденно».
Молчание продолжалось несколько мгновений. Кивнув головой и не сводя с меня глаз, Гюберт протянул руку к портсигару, лежавшему на столе, взял сигарету и закурил.
— Чем могу служить? — спросил он.
— Я к вам от Саврасова.
Гюберт сощурил глаза и выпустил изо рта дым тонкой струей.
— От какого Саврасова?
«Что за чертовщина! — мелькнуло у меня в голове. — Неужели у него несколько Саврасовых?»
— От того Саврасова, к которому вы посылали Брызгалова.
Гюберт опустился на стул и прихлопнул ладонью по столу.
Молчание.
Первые мои шаги пока не предвещали ничего утешительного. Разговор получался не тот, каким я его мысленно представлял себе.
— Саврасова вы знаете?
— Да.
— Брызгалова?
— Тоже. Недавно узнал.
Брови у Гюберта сдвинулись.
— Когда появились на нашей стороне?
— Вчера на рассвете.
— Как перебрались?
— По паролю: «Ахтунг! Панцер! Гауптман Гюберт».
— Без приключений?
— По-моему, да.
— Вас допрашивали?
— Да, со мной беседовал на передовой обер-лейтенант, владеющий русским языком.
— Полный туалет, новую экипировку, а потом ко мне, — сказал Гюберт.
Я вначале подумал, что эти слова обращены ко мне, но потом заметил сзади человека, проводившего меня.
Баня топилась сегодня для Гюберта, который всегда мылся после охоты. И мне, как говорится, повезло. Иначе пришлось бы мыться в городе, по примеру остальных здешних обитателей.
Меня подстригли, побрили, одели во все новое. Долго не мог подобрать ботинки — все были велики. Лишь четвертая пара пришлась впору.
В новом синем, ладно сидевшем на мне костюме и скрипящих ботинках, я вновь появился перед Гюбертом.
— Ваша настоящая фамилия? — спросил Гюберт.
— Хомяков.
— Что передал с вами Саврасов?
Я доложил, что Саврасов просил передать привет от Виталия Лазаревича, а из вещественного ничего не дал. А если бы и начал давать, то я бы отказался.
— Почему Саврасов решил послать вас?
Я объяснил, что Брызгалов не мог вернуться по обстоятельствам, от него не зависящим. Он приземлился благополучно, в безлюдном месте, спрятал парашют и удачно выбрался из зоны приземления. Несчастье произошло с ним через три дня. Стремясь скорее добраться до города, в котором жил Саврасов, Брызгалов сел на товарный поезд. Ночью на одном из разъездов, когда состав подвергся налету бомбардировщиков, Брызгалов был тяжело ранен. Вместе с другими ранеными его доставили в один из тыловых госпиталей.
— Долго ему лежать? — поинтересовался Гюберт.
Я сказал, что не меньше месяца, так как у него перебиты обе ноги.
— Документы он сберег?
— Да, и документы и деньги. Помогло то, что деньги оказались в больших купюрах и занимали мало места…
Я не договорил. Гюберт резко прервал меня:
— Откуда вам известно все это?
— Как «откуда»? Не пойму.
— Не понимать тут нечего. Вы же Брызгалова не знали? — И глаза его обдали меня холодом.
— Но его не знал и Саврасов.
— Саврасов не знал, но должен был узнать, а вы…
