— Мне предлагают заняться научной работой, — продолжал Лихтенштадт. — Ты знаешь мою мечту. Но разве я могу сейчас посвятить себя науке?.. Нужны дела, хоть маленькие, но такие, чтобы согревали людей, помогали жить, воевать, видеть дорогу, по которой мы идем.
Иустин ждал, что его учитель, его товарищ по каторге назовет эти дела. И он назвал их.
Владимир читал лекции на заводах в своем районе. Лекции были вечерние. Днем он работал в городской детской колонии «Ульянка». Воспитывать ребятишек, формировать их характер ему нравилось, хотя тут приходилось мириться и с неудачами.
Лихтенштадт подготавливал создание большой земледельческой колонии для школьников. Здесь опыт шлиссельбургских «огородов» ему очень пригодится.
Иустин шагнул почти вплотную к Владимиру.
— Послушай, — заговорил взволнованно Иустин, — сейчас наступает такая година… Надо драться, драться!
Никогда раньше Жук не говорил так со своим учителем. Владимир остановил товарища.
— Видишь ли, революция дала мне свободу, и я свою свободу отдам революции.
Ох, как боялся Иустин красивых слов. Он увидел крепко сжатые губы Владимира, его близорукие, грустные глаза и понял, что ни о чем больше не должен спрашивать.
Революция требует от человека не жертв, а всего его, в каждом помысле, в каждом ударе сердца. Она простая, как хлеб, как кровь.
Иустин понимает это. И там, в особняке Кшесинской, понимают…
Жук начал рассказывать о сегодняшних, нет, теперь уже вчерашних встречах на Петроградской стороне.
Вместе посмеялись над забавной историей, приключившейся с мехами прима-балерины.
Простились дружески. Весь путь до Шлиссельбурга Жук думал о Владимире.
«Конечно, он найдет свою большую дорогу, не ошибется. Ведь это же наш, шлиссельбуржец, тот, кого слушала и кому верила вся крепость. Я верю ему!» — решил Иустин.
Весь день и всю ночь Иван Орлов ждал возвращения председателя ревкома.
Жук наткнулся на бывшего каторжанина, поднимаясь по лестнице в мезонин. Орлов спал на полу, у самой двери.
Иустин поднял его и прислонил к стене. Грозно спросил:
— Пьян?
— Ни на столечко, — тараща заспанные глаза, Орлов отмерил большим пальцем самый кончик мизинца.
— Где водку достал? — бешено закричал Жук.
— Да трезвый я, трезвый как стеклышко, — обиделся Орлов. — Радость у меня, Иустин Петрович, а ты кричишь. Ей-богу, зря.
— Что за радость? — успокоясь, спросил предревкома. Он бросил полушубок на койку.
— От дочки получил письмо, зовет, ждет, — сообщил Орлов, — значит, завтра и еду!
— Не сердись, друг Иван, за жесткое слово, — попросил Жук. — Вижу, человек не в себе… Мне теперь и не такое мерещится.
— Так что принимай казну, — потребовал бывший каторжанин.
— Сейчас? Дай хоть с дороги отдохнуть.
— Иустин Петрович, я ж тебя сутки жду…
Железный ящик был тут же открыт, ценности в нем проверены и пересчитаны.
— Значит, как я должность свою справил, полагается мне плата, — заявил Орлов.
— Помилуй, друг Иван, — изумился Жук, — не было у нас такого уговора. Да ты и сам знаешь, пока у нас никто платы не получает. Повремени хоть.
— Э, нет, мне деньги нужны, — настаивал хранитель железного ящика, — и деньги при бумаге: что заработал их Иван Орлов у новой власти. Заработал! Чтоб так и сказано было…
Нечего делать, пришлось председателю ревкома собирать по поселку стершиеся медяки, обветшавшие рублевки с короной, которые уж из цены выходили. Но Ивана это мало заботило.
Через пару дней он попросил, чтобы Жук проводил его до полустанка.
Пошли. За плечами у старика болтался на лямках мешок. Жук было начал:
— Слово свое попомни…
Но старик перебил:
— Молчи, Иустин Петрович. Молчи.
В самом конце пути снова сказал:
— Молчи… Не то ведь разревусь, как дите… А мне нельзя. Я ведь кто? Я — Орлов!
Жук не сомневался, — этот старый человек начинает жизнь заново…
Из поселка в Шлиссельбург Иустин переправился через плывущий лед. Расталкивал льдины багром.
На берег выбрался мокрый от брызг, веселый. Зудели натертые ладони.
В комнатах Совета было много народа. Иустин не сразу добрался до Николая, сидевшего за столом, заваленным какими-то конторскими книгами и бумагами.
Чекалов кивнул Жуку и ребром ладони провел по горлу, — дескать, во как занят, обожди. Председатель Совета разговаривал с ходоками из Шальдихи. Они спрашивали, как поступить с плитным карьером, ломать плиту или обождать.
Потом явились лесные объездчики, в высоких, перемазанных глиной сапогах. Лесовикам надо было знать: допускать ли крестьян на делянки князя Всеволожского и разрешают ли советские законы порубку?.. Людям этим невдомек было, что таких законов пока не существует и надо все решать самим, сообразуясь с революционными целями.
В коридоре еще долго было слышно, как топочут, уходя, лесовики…
Недавно созданный Шлиссельбургский совет вел трудный бой. Это был бой за доверие, за то, чтобы жители города и уезда считали Совет единственным правомочным органом власти.
Власть же делала свои первые шаги, суровые и отважные, а иногда неуверенные и трогательные, как шаги ребенка.
