Новые занятия нравились ей чрезвычайно: давали некоторую пищу уму, независимость и приличные средства, не составляли особого труда и позволили на фоне невежественных собратьев по цеху быстро приобрести определенный авторитет и даже немалую известность. Именно новая профессия принесла ей и эту невероятную квартиру в самом центре Столицы, и эту прекрасную меблировку, и эти замечательные картины, и ещё множество всяческих удовольствий, которыми может похвастаться только самостоятельно обеспечивающая себя дама.
Желания умного не бывают чрезмерными, и с некоторых пор Ариадна могла иметь практические все, чего хотела. Вот и сейчас она была абсолютно и всем довольна, пила душистый красновато-коричневый чай из почти прозрачной фарфоровой чашки, смотрела на мартовский снег и предавалась легким приятным раздумьям.
Мир любил думать о собственной смерти и время от времени подбадривал себя эсхатологической щекоткой. С легкой перчинкой далекого и почти невероятного конца куда приятнее было вкушать любое настоящее, а будущий ужас позволял считать любые дежурные бедствия, катаклизмы и катастрофы ничего не значащими пустяками. Смерть завораживала человечество, как завораживает любого взгляд, брошенный в бездну.
Разумеется, случались моменты, и возникали обстоятельства, когда мысли о конце были особо уместны и даже полезны. Более прочих подходили для этого круглые даты. Смены веков, а тем паче – тысячелетий, всякий раз заставляли человечество задуматься о неотвратимости полного нуля и замереть в сладком страхе, позволяющем слегка отдохнуть от прежних трудов перед вступлением в новую эпоху.
Астрологи, маги и прорицатели круглые эти даты очень любили и в вековые хеллоуины становились настоящими организаторами праздника. Тщательно следили, чтобы все происходящее рядилось в маску смерти, а вместо поднадоевших тыкв перепуганному человечеству зловещё улыбались луна и планеты. Беда была одна: круглое мгновенно укатывалось в прошлое, и тогда приходилось искать все новые сочетания цифр, таящие в себе неопровержимые доказательства скорого светопреставления.
Вот и нынче, спустя десятилетие после очень круглой, аж с тремя нулями, и поэтому особенно логичной для конца света даты, пришла пора изыскивать очередные смертельные номера. Дело было нехитрое, совсем простое было дело, особенно для тех, кто умеет играть цифрами. Всего-то и нужно было, чтобы комбинации цифр что-нибудь да значили. А ведь числа – они ж знаки, значит – всегда что-нибудь да значат, а иногда они и многозначны, то есть значат не просто что-нибудь, а много чего.
Вот пятерка, например, – перст судьбы, знак значительных перемен, а символ ее – рука, пять пальцев. И для кого-то это просто пальцы, а для сведущего, да ещё и наделенного воображением, – пять антенн, направленных в горний мир. И эти растопыренные антенны могли многое уловить и о многом поведать соскучившемуся по вселенскому ужасу миру.
Год две тысячи двенадцатый от Рождества Христова как раз и давал в сумме своих цифр переменчивую и властную пятерку. А за ней чёрным квадратом вставало непредсказуемое двадцать пять. Число-перевертыш, число-оборотень, отмеченное сумасшедшей Луной и лукавым жестоким Меркурием, несшими безумие, страдание и разрушение. Безжалостный центральный нуль нехорошего года десятикратно усиливал недостаточную для вселенской катастрофы пятерку, превращая ее сразу в пятьдесят.
Полсотни же и впрямь были роковыми, и многие умнейшие люди: греческие пифии и алхимики, каббалисты и розенкрейцеры, масоны и мусульмане – видели в них символ абсолютного освобождения духа, которое, по зрелому размышлению, не могло быть ничем иным как полным разрушением всякой плоти. Но когда такие люди, да столько веков, и с таким постоянством, то не прислушаться нельзя, люди же зря не скажут, тем более – все вместе и такие разные. Плоть сгинет, дух вылетит, можно не сомневаться.
А уж если считать от сотворения мира, да по еврейскому календарю, то год выходил аж пять тысяч семьсот семьдесят третий. И тогда сумма цифр дает двадцать два, два раза по одиннадцать. Одиннадцать обозначает выходящее за пределы, беспредельность, неопределенность, а символом имеет лист Мёбиуса. А у листа этого, кое-как перекрученной и склеенной полоски, всего-навсего одна сторона. И сколько ни старайся, сколько по нему пальчиком не води, хоть до дыр сотри и его, и пальчик, со стороны этой единственной, никак не сойти. И так до безумия, до дурной бесконечности, и можно лишь внезапно спрыгнуть, сломать, разорвать. Но тогда – хаос и разрушение. Вот и получается: дважды хаос, помноженная на два неопределенность, удвоенное разрушение – в умах и телах.
