Вечер проходил тоже несладко. К нам в коморку кинули по миске какой-то забурлевшей жижи. Эта похлёбка на вкус была хуже, чем в предыдущие разы, а я ведь надеялся, что привычка возьмёт своё. Видимо, это не так работает. Предпоследний вечер нашей жизни склонял мысли каждого к серой червоточащей дыре отчаяния. Все как-то разом посмурнели, кроме, конечно, Сигма-Де-Мэйла. Ему ведь не выставили смертный счёт. Утром и днём мысли о грядущем не так мучают воспалённый ум. Точнее так: мучают они всегда, но пока солнце не садится, есть силы парировать, противоборствовать и воспрепятствовать мыслям. К вечеру силы иссякают, и дело даже не в плохом питании. Тут-то подсознание разворачивается по всему периметру, подгоняемое размякшими мышцами и усталыми веками. Разговоры стали натужнее, каждый погружался в себя, в свою собственную бездонную клоаку. Небо становилось всё чернее, подражая нашему внутреннему ощущению. Будто бы таков закон природы, предаваться грусти и унынию с наступлением вечера, но в данной ситуации мы вышли на новый уровень, в этот раз мысли буквально парализовывали и нагоняли неконтролируемый страх. О сне никто и не думал, хотя очень хотелось впасть в инсомническое небытие. Мы попробовали ещё раз поиграть на пальцы, но как-то не шло. Постарались вовлечь нашего электросоюзного приятеля в религиозные дебаты, но тоже без особого потока. Предложили ему рассказать ещё чего-нибудь о Культе Волны. Он с вдохновением поскакал по кочкам теологии, но никто из нас не мог сосредоточиться. Решили всё-таки прилечь. В животе урчало и булькало, Злыню уже периодически прорывал понос. Спросили у культиста, как долго он привыкал к местной пище. Тот ответил, что, мол, большую часть жизни постится и соблюдает аскезу, так что, говорит, его желудок, хоть и не до конца, но всё же быстро приучил себя переваривать эти ошмётки питания. Пришло понимание, что на службе питались мы неплохо. Черногоре уже бредил скулькой.
- С ней я бы эти миски за троих ел. - говорил он.
Глубокая ночь обволакивала ромбовидную инфраструктуру чёрно-серого города. Черногоре то сопел, то ворочался на небольшом для него спальнике. Злыня периодически бегал к отхожей. Культист тихонько посапывал в позе лотоса. Я старался не перекладываться с бока на бок и держать глаза закрытыми. Стены запотевали от духоты, а каменный пол прел. Ветра вовсе не было, а я бы принял с искренним удовольствием даже морозный гулкий воздух. Хотелось в отхожую, но не хотелось испытывать боль во время мочеиспускания, поэтому я терпел. Не знаю, чего я ожидал, ведь моча бы не впиталась в кожу и не вывелась с потом, но эту боль я старался испытывать как можно реже. К слову о поте, нас за всё это время ни разу не сводили помыться, так что запашок в клетке приобретал форму такого, что был в катакомбах Крайграда. Жестокий мир, даже всласть помыться не дадут перед смертью.
Глаза, облитые стеклом, с треском раскрылись. Охренеть, я уснул. Проснулся от надменного дверного хлопка, как, впрочем, и остальные. А кого дверь не разбудила, например, Черногоре, вывели из мира грёз пинки и рявканье. За окном светало. Думаю, начало пятого.
- Вставайте, дети группи.
- Чо такое? - недовольно отпихнул ногу жалкого стражника Черногоре, что тот аж еле удержал равновесие. Стражник хотел уже не на шутку разъериться, да старший стражник, стоявший у дверей, заорал настолько басовым и хриплым голосом, что все застыли.
- На выход, смертники.
Сначала мы ничего не поняли и тупо оставались на своих местах, как малые дети на выходе из общественной повозки.
- Так это... - пересилил себя Черногоре.
- На выход! - ещё сильнее, неестественно завопил старый шакал.
Мы неуклюже привстали и побрели к выходу. Я оглянулся проверить не забыл ли чего, но младший стражник, приправив своё действо тихим выкриком: "пошёл", пихнул меня к выходу.
Довольный культист тоже поднялся, и поплёл за нами.
- Не ты. - остановил стражник миссионера выставленной в грудь волосатой пятернёй и закрыл дверь.
