Лиадейн лучилась злобным удовлетворением. Ей нравился этот разговор. Желание извалять меня в грязи будто сочилось из нее. И не так, как это делал мэтр Дойл. Двуличная дрянь! Злость взбурлила во мне, превратив в клокочущий котел, но я заставила себя держать лицо. Это умение маленьким аристократкам прививают с детства. Жаль, что Лиадейн им не пользуется. Хотя…
Высокомерно вздернув бровь, я произнесла голосом, холодным, как зимняя ночь:
— Я всегда получаю именно то, чего заслуживаю, Лиадейн. Я получаю обучение в именитом учебном заведении страны, я получаю лучших преподавателей, я получаю высшие баллы, потому что заслуживаю всего этого. Думаешь, мне все это дано за красивые глаза? Ошибаешься. За красивые глаза можно получить только то, что есть у тебя. Чтобы добиться большего, нужно приложить усилия.
Лицо одногруппницы дернулось, будто от пощечины. Она сощурилась и слегка опустила подбородок, посмотрев на меня будто исподлобья. Ощущение было такое, словно передо мной стоит разъяренная волчица и, если я позволю себе хотя бы моргнуть, обязательно бросится на меня. Разжав губы, она прошипела:
— Да как ты смеешь? Как ты смеешь мне такое говорить?! — с каждым словом ее голос набирал все большую силу. А я стояла, держала на лице маску безразличия и превосходства и поражалась тому, сколько ненависти было в ее голосе. — Бездарная посредственность! Повезло же Грейнну! Его заставили играть в ансамбле с тобой, завалившей простой зачет! Позорище! Вся консерватория знает, как именно и каким местом ты прилагаешь усилия, чтобы у тебя все это было! Твое место не в консерватории, а в б…
— Оллема Лиадейн! — резкий, словно удар хлыста, окрик заставил красную от эмоций одногруппницу осечься на полуслове.
Два гулких шага, отразившихся эхом в замершем холле, и рядом с нами оказалась Каэлеа Муррей.
— Оллема Лиадейн, это консерватория имени Вилмара Аберга Мироносца. Здесь по определению не может быть бездарных посредственностей. А ваши выпады не делают чести ни вам, ни вашим благородным родителям. Приведите себя в порядок и напомните себе, как должна себя вести истинная леди.
Однокурсница, сжав зубы, кивнула и двинулась к выходу, но снова была остановлена Каэли:
— И да, оллема Лиадейн, милочка, — щека девушки дернулась от раздражения подобным обращением, — означенный вами оллам, поверьте, способен сам за себя постоять. И если бы он захотел, — Каэли зачем-то сделала ударение на последнем слове, — играть с кем-то другим, он бы играл.
Щеки оллемы заалели ярче прежнего. Она сделала шумный вдох и стремительно направилась к выходу, яростно стуча каблучками.
Как только она исчезла за дверью, Каэлеа обвела замерших присутствующих нарочито вопросительным взглядом, и галдеж в холле, как и движение, возобновился. Дочь мэтра Муррея повернулась ко мне, и на ее губах расцвела озорная улыбка.
— Вот уж не думала, что ты станешь принимать участие в сваре, Адерин.
— Не пропадать же настроению, — ответила я, неуверенно улыбнувшись.
Мне не доставляло удовольствия ругаться или выяснять отношения. Никогда. Но сейчас внутренняя струна дрожала от напряжения, которое по всем признакам было ликующим.
Каэли рассмеялась и произнесла:
— Тебе очень идет это настроение, — а затем, после секундной заминки, добавила:
— Не хочешь воспользоваться им и позаниматься?
Я снова улыбнулась и кивнула. Занятия — это именно то, что сейчас мне было нужно: слиться с музыкой, стать с ней одним целым, потеряться и вновь найти себя. Да, определенно занятия были отличной идеей. Мы вместе снова стали подниматься по лестнице. И с каждой ступенькой я все отчетливей осознавала, что совсем не испытываю гнева или обиды по отношению к Каэли за тот инцидент, что вывел меня из равновесия. Более того, я была почти уверена, что именно она постаралась, чтобы я стала свидетелем их с Грейнном дуэта. Хитрая, словно лиса на охоте, эта девушка точно знала, что делает. Еще бы узнать, чего именно она этим добивалась?
Это занятие было не таким, как другие. И дело было даже не в том, что мне было проще. Хотя и в этом тоже. Музыкальный поток будто почувствовал во мне перемены. Он стал необычайно пластичным, позволяя придавать себе ту форму, которую я пожелаю. Мелодия и я соединялись в единый организм, но именно мое «я» было главенствующим. Я ощущала музыкальный водоворот, как часть себя. Я больше не была его частью, затянутой и растворившейся. Теперь музыка растворялась во мне. Ластилась, словно кошка. У этой кошки были мягкие лапки, острые когти, приятная гладкая шерстка и клыки, норовящие впиться мне в руку. Но теперь появилась уверенность, что я знаю, как совладать с этим созданием.
