Каэли играет на своем любимом кото. Ее руки, словно крылья птицы, грациозно порхают над шелковыми струнами инструмента. Ее музыка, многослойная, многозначная, расходится потоками по кабинету, окружает меня коконом. Она то едва касается моей кожи легким дуновением теплого летнего ветерка, то бьет наотмашь градом диссонансных интервалов. Уменьшенная секунда превращается в увеличенную септиму, а затем рассыпается квартами. Я держу в руках свою мандолину, верную подругу, знающую все мои секреты, все переживания, все самые укромные уголочки моей души. Мои пальцы, держащие медиатор, напряжены, но кисть расслаблена. Я чувствую каждый укол, каждый нежный поцелуй музыки. Я ловлю ее, когда она норовит разбиться, падая, обрушиваясь на меня со всей своей яростью, чтобы в следующую секунду превратиться в невесомое пушистое облако. Моя кожа словно холст: музыка рисует на ней свои портреты. Рисует, добывая чернила из моих вен и артерий. А я направляю ее кисть. Я знаю, какой она должна быть, я могу изменить ее. И меняю. Она несет тепло, я чувствую его всем телом. Каэли довольна. Ей нравится тепло, но в какой-то миг она подбрасывает искру. Я улыбаюсь. Как пожелаете, наставница. Тремоло становится чаще. Я раздуваю искру, и уже спустя мгновение музыка горит огнем, вспыхивает пламенем, покрывает мою кожу пламенным лобзаниями, оставляя на ней свои отметины, будто клеймя меня. Я улыбаюсь. Я рисую мелодией. Мой холст — мое тело. Я заставляю мелодию взвиваться снопом искр, заставляю пробуждать в себе и в слушателе жажду свободы, жажду гореть. Гореть любовью, гореть страстью, гореть интересом: чем угодно, лишь бы дать волю духу, скованному условностями. Обожженная картина блекнет и осыпается серым пеплом, оставляя после себя розовую кожу. Серый налет песчинками едва уловимо скребет по лицу, шее, рукам… сожаление. Не люблю эту эмоцию. Терпеть не могу сожалеть о чем-либо. В последнее время эти ощущения и так слишком частые мои собеседники. Пепел — сгоревшие лепестки, хлопьями он опускается на меня, чтобы через несколько секунд сползти, оставив после себя едва различимую серебряную дорожку.
Музыка становится все тише и спокойней. Я рисую умиротворение. Если бы пальцы не прижимали струны к ладам грифа, не сжимали медиатор, чтобы рождать от тихой беседы его и медных скрученных нитей тихое тремоло, они бы дрожали от пережитых эмоций и картин.
В какой-то неуловимый момент музыкальная пауза превратилась в тишину, и я почувствовала, как струйки пота сбегают по спине. Разгоряченная кожа с жадностью ловила условную прохладу воздуха музыкального кабинета. Я посмотрела на Каэли. Она улыбалась, и улыбка ее была чрезвычайно довольной. Мои губы дрогнули в ответ. Кажется, теперь я начала осознавать, почему Каэлеа Муррей такая, какая она есть: порывистая, беззаботная, искренняя и безразличная к чужому мнению.
— Нужно чаще провоцировать тебя на конфликт, Адерин. Тогда в тебе просыпается монолитный стержень характера, который ты от всех прячешь, — произнесла дочь Тигана Муррея, рассеивая тишину своим мягким голосом.
— Не настолько он и тверд, — с усмешкой ответила я, откладывая медиатор и проводя пальцами по струнам мандолины.
— Тверже, чем думают окружающие, — неожиданно серьезно не согласилась Каэли. — И тверже, чем ты сама думаешь.
Я снова улыбнулась. Напряжение отпускало, на прощание подергивая мышцы. Стало немного зябко.
— Ты сегодня выложилась целиком и полностью, — заметила Каэли, поднимаясь с колен. — Как ощущения?
— Хочется сменить платье, — честно ответила я, чем вызвала звонкий смех наставницы.
— Кажется, я кое-что поняла: принцип соединения с мелодией так, чтобы оставаться ведущей в любой ситуации, — добавила я после короткой паузы.
— Тебе не кажется, — Каэли кивнула, подтверждая мои догадки. — Я рада, что мне не пришлось тебе объяснять это словами.
Я постаралась скрыть внутреннее ликование, но улыбка все равно широко растянула мои губы. Лучшую похвалу олламу и придумать сложно.
Четкий, стучащий, идеально выверенный стук отмеряющего такты метронома звучал в приемной, предваряющей личный кабинет первого проректора. Лаконичная деревянная усеченная пирамидка стояла лицевой стороной к секретарскому месту. Делма Уалтар сидела, сцепив руки в замок и закрыв глаза. Но стоило только ручке входной двери с тихим шелестом опуститься, как ее глаза распахнулись, и ожидающий взгляд устремился на дверное полотно.
Мэтр Ханлей Дойл зашел в приемную и приветственно кивнул девушке.
— Здравствуйте, оллемаУалтар. То есть леди Уалтар.
— Можно и оллема, — улыбнулась Делма. — Мне тоже так привычней, мэтр Дойл.
Мужчина усмехнулся и посмотрел на предмет, нарезавший минуты на строго одинаковое количество отрезков.
— Помнится, у Милдред на том же месте стояли часы. Прекрасная работа знаменитого мастера. Всегда очень точно показывали время. Но звучали в точности как ваш метроном. От их тиканья спасу не было. Кстати, именно из-за них, насколько я помню, лорд Двейн стал закрывать дверь в свой кабинет.
