Слезы катились градом из глаз. Что теперь делать? Я слышала. Я слышала собственными ушами, как последняя капля дара покинула свой сосуд. Как же так! Отчаяние плескалось, острое чувство неправильности сжигало кожу. Не может быть. Почему?
Грейнн прервал мои метания резким движением. Обхватив обеими руками, он прижал меня к себе крепко до хруста костей, и поцеловал. Я замерла. В движениях его губ было столько нежности, желания, облегчения и исступленной радости… Я запустила пальцы в его волосы. Вцепилась в них и прижалась еще ближе. Мой любимый, как же так?
Со стороны раздалось вежливое покашливание. Грейнн позволил себе еще секунду и отстранился, но не выпустил из своих объятий. Когда я открыла глаза, чтобы посмотреть на него, то лишилась дара речи: он улыбался. Мой Грейнн улыбался широко, искренне и абсолютно счастливо.
— Все закончилось, Адерин, — его голос не хрипел — скрипел проржавевшими петлями.
— Но как же…
Мой скрипач приложил палец к моим губам и прошептал, прикоснувшись лбом к моему лбу:
— Все закончилось. Все хорошо.
Двери медицинского корпуса резво проплывали мимо. Каэли шла, ведомая одной целью: пятнадцатой палатой в конце коридора. Подумать только, ведь два часа назад живой и здоровый покидал консерваторию, вместе с Маркасом и тем молодым преподавателем, кажется, мэтром Кейном. И каков результат? Лорд Двейн с преподавателем консерватории целы и невредимы, а этот герой с ножевым ранением! Из ушей Каэли разве что пар не валил. Подойдя к двери нужного помещения, она сделала глубокий вдох, медленно выдохнула, одела насмешливую улыбку и толкнула створку.
— И я вас очень прошу, мэтр Дойл, откажитесь от чрезмерных физических нагрузок ближайшие две недели, позвольте ране зажить.
Голос медикуса нарушал тишину палаты, в которой лежал лишь один пациент. Вернее, сидел.
— Что считать чрезмерными физическими нагрузками? — немедленно уточнил Ханлей Дойл.
— Откажитесь от физических нагрузок, мэтр, — строго повторил медикус, обобщая предписания.
— Разрешите? — прервала их перепалку девушка.
— Конечно. Проходите, — кивнул пожилой мужчина с редкой бородой, отгородившийся от мира круглыми очками.
— Никаких физических нагрузок. Никакого бега, прыжков и прочего. Подтягиваться, так и быть, можете, но в пределах разумного, — старичок сердито крякнул и покинул палату.
— Что-то мне подсказывает, что у нас разное понимание разумного, — весело заметил мужчина.
Каэли осмотрела его перебинтованную ногу и ответила:
— Значит, вам придется пересмотреть свое понятие, Ханлей.
— Почему мне? — недоумевающе вскинул брови мужчина.
— Потому что из вас двоих только у вас нога проколота до самой кости. И потому что я хочу выйти замуж за стоящего на своих ногах мужчину, а не поддерживаемого костылями из-за очередной травмы.
Ханлей обескуражено посмотрел в абсолютно безмятежные глаза девушки и очень серьезно произнес:
— Если для тебя это важно, могу две недели не вставать с этой койки.
— Не переригрывай. Медикус сказал, что подтягиваться тебе можно. В пределах разумного.
Мэтр Дойл ухватил Каэли за руку и усадил на койку спиной к себе, чтобы обнять, подуть на открытую прической шею и поинтересоваться:
— Когда скажем твоему отцу?
Девушка усмехнулась.
— Как можно позже, дорогой. Как можно позже.
— Таким образом маэстро Стайофан, используя совершенно иные породы дерева, и измененную форму инструмента, открыл новое звучание и по праву вошел в список великих мастеров музыкального дела. И поныне скрипачи играют на инструменте, форму которого предложил гениальный маэстро.
В аудитории воцарилась тишина. Я, стараясь не выдавать волнение, смотрела на преподавателя, ожидая ее вердикт. Метресса Хьюз прикоснулась к прическе, убеждаясь что та в идеальном порядке и поправила пенсне, блеснувшее отсветами от окна.
— Что ж, оллема Адерин. Благодарю за ответ. И ваша экзаменационная оценка… — я ненавидела эти паузы, которыми метресса мучила изнывающих от неведения студентов — высший бал.
Меня всю от кончиков пальцев до макушки наполнило ликование. Хотелось подпрыгнуть или завизжать, но я позволила себе лишь улыбку немного шире, чем обычно, поблагодарила и вернулась на свое место, помятуя, что Дервила Хьюз крайне неодобрительно относится к публичному выражению эмоций. Настолько неодобрительно, что, нотный стан мне свидетель, может и задуматься о понижении экзаменационного балла.
Последний год. Последний экзамен. Вручение диплома и столица. А там… кто знает.
Почему-то совсем не верилось, что вот оно, завершение. Что индивидуальное занятие с метрессой Двейн по специальности накануне академконцерта было последним. И мы не встретимся с ней на следующей неделе. Что пожелания мастера Аодха, ворчание мастера Вилея Имона, строгий взгляд госпожи Ки
н будут теперь предназначаться другим. Сожаление и предвкушение сплелись в клубок так тесно, что разделить их было вряд ли возможно. Как же я буду скучать…
Когда время экзамена вышло, я вышла в коридор, где меня уже ждал мой скрипач. Я подошла, не скрывая счастливой улыбки, чтобы утонуть в крепких надежных объятиях.
— Сдала?
