Правда, в «Истории одной любви» драматург еще не до конца отрешился от второго, так сказать, внутреннего драматического столкновения — Марков — Ваганов в лоне центральной схватки — Марков, сотни Марковых — и японский милитаризм. Но уже в следующей своей пьесе «Парень из нашего города» драматург совсем откажется от этих внутренних столкновений, острие, жало конфликта будет направлено целиком вовне, во внешний мир, в антагонистическую схватку двух лагерей, двух политических систем. И поэтому в драме этой не чувствуется сложной психологической жизни людей, которая делает произведение интеллектуальным, а драматизм еще более глубоким и сложным.
И почти все любимые герои Симонова, все те, которые потом будут долго жить в самых различных его произведениях, уже выведены в первой же его пьесе «История одной любви». Помимо Алексея Маркова, есть здесь и ворчливый, немного циничный, немного грубоватый, старый друг молодого воина, фотокорреспондент, не знающий невозможного, веселый и ловкий, тот самый, о котором потом, в спектакле «Жди меня», споют задушевную, чуть грустноватую, преисполненную восхищения и уважения песенку военных корреспондентов: «Так выпьем за победу, за свою газету, а не доживем мы, дорогой,— кто-нибуди услышит, снимет и напишет, кто-нибудь помянет нас с тобой». И этот характер корреспондента из «Истории одной любви» повторится не раз и во многих других произведениях Симонова, и в лучшем из этой серии характере фотокорреспондента Миши Вайнштейна, умирающего за Родину в романе «Живые и мертвые».
«Парень из нашего города» — одна из самых известных пьес К. Симонова, чье название, как и название стихотворения «Жди меня», давно уже стало нарицательным, живущим отдельной от этих произведений жизнью. Что же это за парень из обычного нашего города, что типического увидел в нем Симонов верно, плодотворно, а что увековечил зря, приняв временное, преходящее за постоянное и истинное? Характер Сергея Луконина оказался столь современным потому, что как нельзя больше отвечал глубоким и пока еще глухим тревогам людей, видящих, чувствующих занимающееся на земле пламя фашизма. Люди еще пели бодрые песни о том, что «если завтра война», то это ненадолго, то это на чужой территории, то это малой кровью и быстрой победой. Люди еще пели о том, что не отдадут ни пяди своей земли, о том, что враг никогда не посмеет перешагнуть священных рубежей нашей родины, о том, что границы ее на прочном железном замке… Но среди тех, кто воспринимал грядущую войну как легкую вылазку на вражеские позиции, писатель Константин Симонов и его герой Сергей Луконин видели и чувствовали другое.
Вот тогда пускай бы они посмотрели в лицо ему:
оно было усталым,
как после тяжелой работы,
оно было черным,
в пыли и в дыму,
в солевых пятнах
присохшего пота.
И таким
усталым
и страшным
оно было тридцать семь раз,
и не раз еще будет «если завтра война»,
как в песнях поется.
Так видели будущую войну, так, по-своему, читали ее писатель Константин Симонов и его герой Сергей Луконин. Симонов имел все основания и полное право сказать на одном из обсуждений своих работ слова точные и справедливые.
«Я вменяю себе в заслугу то,— говорил он,— что и до войны во всем, что я писал… я старался доказать, что война будет тяжелой и суровой войной» [8].
Он не раз возвращался к этой мысли, к этой действительной своей заслуге. Между прочим, вспоминает он: «В марте — апреле 1941 года было интересное обсуждение новых пьес в Союзе писателей, и на нем уже шел откровенный разговор о будущей войне. Я во всяком случае открыто говорил тогда об этом, хорошо помню, потому что врезалось в память в связи со всем последующим…»
Луконин в пьесе «Парень из нашего города», быть может одной из самых военных предвоенных пьес Симонова, живет рядом, вместе со всеми своими товарищами, с родными, любимыми, близкими, ходит в кино, учится в институте, ухаживает за девушками, гоняет в футбол, но все это внешне, сюжетно, как-то поверхностно скользит по не вскрывшейся еще реке его судьбы. Сам он, его второе, психологическое «я» все время существует в ином мире, все яснее и очевиднее, пока не прорывается в словах не менее страстных, чем все его любовные признания: «Армия для меня все».
Луконину будто стыдно быть штатским. Он все время испытывает чувство неловкости, некоторой скованности, какого-то смутного ожидания своего призывного часа, свершения какой-то особой, возложенной на него историей миссии. И когда он в армии, когда на нем уже гимнастерка и танк его уходит в поход, исчезает у Сергея это чувство неловкого стыда, чувство скованности, хотя обычно принято говорить, что скованны люди как раз в армии и свободны «на гражданке». Почему же стыдно Луконину жить штатским, называться учителем литературы? Луконин — это особая душевная организация, он из тех, кто чувствует себя хорошо и достойно только на передовой времени, а передовая времени, как считает он сам,— верят ли в это или не верят другие,— битва с фашизмом.