Естественно, и до этих стихов Симонова поэты писали о любви, об интимных переживаниях людей, о сложном мире лирических, любовных чувств человека. И хотя именно эта, лирическая интонация поэзии приглушалась в предвоенные годы, как слишком уж личная, любовная тема, великая тема классических поэтов не обрывалась, жила и питала сердца. Она жила, эта тема, в стихах Н. Тихонова, в его «Чудесной тревоге» — возвышенном и поистине поэтическом цикле. Страдания и радости любви не вообще, но современных людей по-разному, по-своему воспели Б. Корнилов, М. Алигер и многие другие поэты предвоенной поры. Но и стихи эти и сама эта тема существовали трудно и сиротливо. Любовь плотская, земная, рождающая будущее, отодвигалась в поэзии на второй план. Люди, жаждущие найти в поэзии отклики и на эту важнейшую часть своего бытия, трогательно переписывали стихи Есенина, где поэт говорил о самом задушевном.
Нужно было, чтобы пришли художники, которые заново породнили бы любовную лирику с массовым читателем, которые оживили бы в поэзии ее радостную, чувственную материальность, смело ввели бы в нее тот сложный и глубокий мир личного, без чего она не может называться щедрой, всеобъемлющей поэзией.
Предвоенная поэзия во многом обязана всем этим С. Щипачеву, сумевшему в своих стихах во весь голос и от всего сердца сказать о том, что наряду с другими огромными чувствами времени волновало, радовало и мучило человека. Это именно в его стихах найдем мы и раздумья о семье, и мечты о любимой, и мысли о диалектике любви, и заклинания в верности, и трудные ревнивые тревоги. В дневниках, в тетрадках, в записных книжках любителей поэзии рядом со стихами Есенина появились от руки переписанные стихи Щипачева, за ними пришел Симонов, отразивший своеобразную диаграмму души фронтовика во всех ее, самых различных, проявлениях. Дальше уже легче было идти другим.
Правда, не только война, особенно решительно обнажившая рядом с железным, негнущимся мужеством нежный и хрупкий мир трепетных чувств, подвигла Симонова на создание глубоко личного цикла стихов. Нет, и до войны в поэмах «Первая любовь» и «Пять страниц» Симонов говорил об интимных любовных переживаниях. Кстати сказать, та, рано к нему пришедшая, шумная писательская популярность во многом складывалась из заинтересованного читательского отношения к этим двум его поэмам о первой трудной любви. Готовясь к уже близкой битве с врагом, люди испытывали свои сердца любовью, закаляли их нежностью. Но это была только прелюдия, только вступление в тему. Лирическим поэтом в полном смысле этого слова Симонов стал с появлением стихотворного цикла «С тобой и без тебя». Эти стихи поразили современников драматическим, но прекрасным контрастом с военным временем и активнее, чем у других поэтов, звучавшей доверительной, очень личной авторской интонацией.
И Щипачев и Симонов немало выдержали упреков от пуритански настроенной критики. И поэтому любовная их лирика становилась не просто очередными новыми стихами, но и своеобразным протестом художников против холодных нормативов и схем и в литературе, и в литературоведении.
Читатели, широкая публика сразу же приняли лирику Симонова. Стихи его заучивались наизусть в годы войны, как продолжение вечной и современной лирической стихии, как живая память об оставленных невестах и женах. Стихи Симонова читались на концертных эстрадах и с платформ военных грузовиков, они звучали во фронтовой самодеятельности и помогали в далеких госпиталях. Однако запомнились, остались не многие стихотворения из этого цикла. Настоящую же, в лучшем смысле слова хрестоматийную жизнь обрело и вовсе одно стихотворение — «Жди меня». Наряду с искренними, душевными стихами были в цикле «С тобой и без тебя» и стихи наигранные, вымученные, больные литературщиной. Иногда поэт рисовался своей неистовой страстью к лукавой красавице, уподобляясь знаменитому лермонтовскому Грушницкому в знаменитой солдатской шинели, который умел говорить красивые, но пустые, внешне взвинченные и внутренне холодные фразы.
Рядом с подлинной армейской лирикой жили у Симонова и стихи в старом, пошловатом смысле армейские, гусарские, где больше бравады, чем сердца. И особенно сказалось все это в поэтическом образе любимой, которую воспевал в этих стихах поэт. Воспевалась жешцина-хищница, лукавая женщина, неверная женщина, роковая, опьяняющая и ускользающая, инфернальная и неуловимая, отдающаяся с ненавистью и уходящая с любовью, неласковая, не любящая и вдруг трепетно-нежная, убивающая бесчувствием, убивающая силою чувств, неожиданная, лживая, холодная, женщина-мучительница, искусительница, женщина-дьяовол, с которой не знаешь, чего ждать, во что верит» и на что надеяться, женщина, не ведающая ничего святого,— вот какая женщина была своеобразной Беатриче и Лаурой Константина Симонова. И вот какая мысль проходит у него главной:
Должно быть, сто раз я их видел, не меньше.
Мужская привычка — в тоскливые дни
Показывать смятые карточки женщин
Как будто и правда нас помнят они.