Фронтовые стихи Симонова, выросшие в тесном общении с поэзией Н. Тихонова и А. Суркова, окрашенные боевым романтизмом поэм В. Луговского, в то же время подготовили произведения младшего поколения поэтов — таких, как С. Гудзенко, П. Коган, А. Межиров, С. Наровчатов, Б. Слуцкий, М. Максимов, и многих других. Их стихи, навсегда связанные с впечатлениями войны, были, несомненно, в чем-то предвосхищены работой К. Симонова, открывшего во фронтовой поэзии за первыми пропагандистскими, публицистическими ее пластами — пласты еще более глубинные, непосредственно соединенные с личным миром писателя.
…Эмоциональная, исповедническая интонация, которая жила в любовной лирике К. Симонова, переходит и в его стихи, непосредственно отражающие мысли и чувства, вызванные фашистским нашествием. Стихи Симонова 40-х годов о войне — это стихи человека, находящегося в самой гуще событий и потому не наблюдающего, не оценивающего, но просто именно это и переживающего. Лирический герой, обычный в поэзии, и у самого Симонова, здесь сменяется собственно автором, когда уже не отдельные черты личного писательского характера сквозят в характере лирического его двойника, но тот и другой органически соединяются, порождая нового героя — внутренний мир самого художника, сейчас воина, новую лирику, где общественный ход событий рассмотрен через личные, сегодняшние авторские переживания. Художническое «я» перестает быть обобщенным лирическим голосом, становясь конкретным рассказчиком, конкретным участником всего происходящего.
Так, вместе с стихотворением «Жди меня» в сознание людей входит и еще одно стихотворение К. Симонова — «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…»,— стихотворение-воспоминание, рассказ, личная дружеская исповедь. В этом стихотворении особенно ярко проявилась и еще одна особенность симоновской поэзии — ее своеобразная эмоциональная очерковость. В поэзии ли, в прозе ли, да и в драматургии, жанре во многом условном, связанном с условностью сцены, Симонов всегда остается журналистом-очеркистом, корреспондентом, иногда больше верящим «лейке» и блокноту, чем сотням самых восторженных эмоций. Очерковость и проза — это вполне совместимо, особенно теперь, когда строгий документализм в литературе все чаще противопоставляют безудержной фантазии, кое-где смыкавшейся в прежние годы с прямой неправдой о жизни. Очерковость и драма — это понять труднее и все же в конце концов можно. Точная фактическая основа конфликта, быть может, не помешает свободному, вольному, не связанному четкой хронологической событийностью раскрытию характеров. Но поэзия и документализм, поэзия и очерковость, поэзия и журналистика — понятия редко совмещающиеся, где-то и противоположные друг другу по самой своей жанровой природе. Там, где поэзия требует чувства, очерк жаждет хронологии, там, где в стихах выплескивается открытая человеческая душа, очерк рассказывает о четкой последовательности истинных событий. И все же в таком стихотворении, как «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…», К. Симонов сумел соединить напряженную эмоциональность с почти документальной очерковостью. Это своеобразное сочетание, думается нам, и сделало стихотворение, обращенное к Алексею Суркову, в хорошем смысле слова хрестоматийным. Его вспоминают, читают, как многостраничную книгу, в которой не один, но много и психологических, и изобразительных, и исторических пластов, когда на первый план в разные эпохи выдвигаются и разные эти пласты. Люди войны читали в этом стихотворении удивительно горячую личную заинтересованность художника во всем происходящем, столь важное тогда конкретное, живое приобщение интеллигенции к народности, исповедь человека, не знавшего до сих пор столь полно истинного лица, истинного характера своего народа, который, оказывается, не познается ни на городских квартирах, ни в дни светлых праздников. В годы войны люди живо ощущали в этом стихотворении отлично найденную автором гармонию героических старорусских традиций с кровоточащим сегодняшним днем фронта.
…Прошли годы — и уже не звучат такой неслыханной, такой живой болью строки о том, как выходили к отступающим нашим солдатам «седая старуха в салопчике плисовом, весь в белом, как на смерть одетый старик». А на первый план в этом стихотворении появляется в то время еще не очень слышная, да и не очень тогда очевидная, интонация горького удивления, удивления солдат, все уходящих и уходящих от врага.
«Ну, что им сказать,— спрашивает герой стихотворения, Константин Симонов, о людях, с тоскою смотрящих им вслед,— чем утешить могли мы их? Но, горе поняв своим бабьим чутьем, ты помнишь, старуха сказала: «Родимые, покуда идите, мы вас подождем!»
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити,
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.