…Километры, километры, километры фронтов, подводные лодки, самолеты, корабли, танки, длинные переходы и короткие привалы, землянки, окопы — и вдруг… кабинет. Большой кабинет, в самом конце которого тяжелый письменный стол. И, чтобы дойти до стола, нужно долго идти по холодному, тихому ковру. А за столом заместитель генерального секретаря Союза писателей СССР Константин Михайлович Симонов.
Плохо ли, что известный писатель становится во главе литературной жизни, берет на себя огромные послевоенные заботы о книгах и судьбах своих товарищей? Плохо ли, что вчерашний фронтовик отдает сегодня силы и время трудной организационной работе, не чурается шумных заседаний, не открещивается от «земных» дел, от общественных обязанностей, что бурлит в нем живой гражданским темперамент, с которым нельзя один на один за своим, только своим писательским столом? И все же, помимо определенной школы гражданственности, и приемы, и представительские речи, и президиумы, и юбилеи, и вступительным слова, и бесчисленные другие «мероприятия» не могли не повлиять на человека. И что интересно — никогда столько не выступал К. Симонов, не писал столько статей, не делал столько докладов, как в эти, послевоенные годы.
Он и раньше, естественно, писал и выступал по вопросам литературного мастерства и раньше раздумывал над творческими индивидуальностями своих товарищей, но сейчас в его статьях и докладах зазвучали совсем иные, новые, «строгие» ноты, он не советовал, но указывал, не анализировал, но обвинял. И все больше начинает ощущаться в его выступлениях и статьях обвинительная, прокурорская интонация, все чаще становятся попытки найти и указать конкретных злоумышленников, лично виновных в недостатках современного искусства. Вот, например, как сам Симонов оценивал позже этот период в жизни нашего искусства: «…Надо коллективными усилиями разобраться в том, каким именно образом воздействовал культ личности на литературу и как конкретно в ней выражалось его влияние» — так начинает он свои «Литературные заметки» [11] в 1956 году.
И, говоря о том, как затормозила развитие драматургии известная статья «Правды» за 1949 год «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», Симонов продолжает: «Тогдашние руководители Союза писателей, в том числе автор этих строк… не нашли в себе мужества сделать хотя бы попытку для доказательства однобокости к неправильности этой статьи и предупредить о ее тяжелых последствиях для драматургии» [12]. Думается, что в таком признании уже было настоящее желание говорить об ошибках, «без анализа которых трудно их исправлять» [13].
…А как же складывались литературные дела Симонова в эти годы?
Очень типическая для времени, для него самого в это время, появляется в творчестве Симонова пьеса «Чужая тень» (1949). Вымученная, равнодушная, эта пьеса заражена духом подозрительности. Советские ученые неожиданно становились в этой пьесе шпионами, что не только не удивляло действующих лиц, но, напротив, давало им даже какое-то мрачное удовлетворение. Вот как говорят и узнают об этом в пьесе «Чужая тень»:
Трубников. Что же, он шпион?
Макеев. Вот именно. И не бойся выговаривать это слово «шпион».
Трубников. Как все это страшно и странно.
Макеев. А что тут странного? По-твоему, нам странно иметь врагов?
И так далее и столь же спокойно ведут люди страшный разговор о том, что их общий знакомый, однокурсник, известный советский ученый — вдруг оказался шпионом. И конечно же никакого отношения к подлинной бдительности не имела эта пьеса, в которой ходили самоистязатели, фанатики, все время порывающиеся запереться в своих институтах и лабораториях, воспринимающие культурные научные связи своей страны с заграницей только как отлично налаженную доставку к нам шпионов и провокаторов.
И думается, что не случайно через несколько лет после «Чужой тени» появилась комедия Симонова «Доброе имя». Прямо противоположны концепции обеих пьес — «Чужой тени» и «Доброго имени», различны их нравственные критерии. Человека нужно подозревать — мораль «Чужой тени», драмы 1949 года. Человеку нужно доверять — итог «Доброго имени», пьесы 1953 года. Не стоит долго проверять свое первое впечатление от человека, показалось нечто неладным — допустим большее: он шпион, он враг. Так в пьесе «Чужая тень». Непременно нужно долго и упорно проверять первые свои впечатления, показалось, что плох человек,— не верь, познакомься с ним ближе. Так в пьесе «Доброе имя». И хотя нельзя столь прямо соединять автора и идеи его произведений, появление пьесы «Доброе имя» представляется нам знаменательным. Здесь сам драматург, человек Симонов как бы спорит с собой, опровергает себя. Чужие тени уходят с дороги,— торжествует очищенное от всех обид, оскорблений и несправедливостей доброе имя человека. Вера в человека — вот что всегда связывалось у него с понятием газетного работника, рыцарское служение справедливости и добру соединялось в его сознании с газетой, с ее людьми, ставшими героями «Доброго имени». Так сам жизненный материал помогал писателю обрести истинное ощущение современности.